Книга II. Пантагрюэль. Глава IX

О том как Пантагрюэль встретил Панурга1), котораго всю жизнь любил. Однажды Пантагрюэль, гуляя за городом, по дороге в аббатство св. Антония, в сопровождении своих людей и нескольких студентов, с которыми вел философскую беседу, встретил человека высокаго роста и хорошаго сложения, но всего изранен¬

что можно было подумать, что его трепали собаки, или, лучше сказать, его можно было принять за сборщика яблок из провинции Перш. Завидев его издали, Пантагрюэль сказал присутствующим: — Видите ли вы человека, который идет по Шарантонскому мосту, нам навстречу? Честное слово, он беден лишь случайно: уверяю вас, что, судя по его наружности, природа произвела его из богатаго и благороднаго рода, но приключения, которым подвергаются любознательные люди, довели его до такого нищенскаго и бедственнаго состояния. И как только-что прохожий поравнялся с ними, он его спросил: — Друг мой, прошу вас, соблаговолите остановиться}и ответить мне на то, о чем вас спрошу; вы в этом нё раскаетесь, потому что мне очень хочется помочь вам в вашей беде, насколько это в моей власти, так как мне вас очень жаль. Прежде всего, скажите мне, друг мой, кто вы? откуда вы? куда идете? чего ищете? и как вас зовут? Прохожий отвечал ему по-немецки1): — Janker, Gott gel)’ euch Glück und. Heil zuvor.... Молодой дворянин, Господь пошли вам радость и благоденствие, это прежде всего. Любезный дворянин, я должен вам сказать, что то, что вы желаете узнать, очень печально и достойно сожаления. Мне бы пришлось долго вам рассказывать и вам было бы так же скучно слушать меня, как мне говорить, хотя поэты и ораторы былых времен и утверждали в своих поговорках и сентенциях, что воспоминание о претерпенных страданиях и бедности доставляет истинное удовольствие. На это Пантагрюэль отвечал: — Друг мой, я не понимаю этого тарабарскаго наречия; если вы хотите, ) Панург все время говорит с Пан¬

чтобы вас поняли, говорите на другом языке. На что прохожий возразил ему: — À1 barildim gotfano и пр. (Место это совсем непонятно. Но один из комментаторов Раблэ, Бюргб де-Марэ замечает, что можно разложить на отдельныя английския слова

свои приключения, пока голодное брюхо мое не получит привычную пищу; ему кажется, что руки и зубы утратили свои естественныя функции и совершенно уничтожены. На это Эпистемон отвечал: — Так же непонятно, как и предыдущее. Тогда Панург сказал: (— Lord, if уоии be so vert,lions of intelligence, as you и np.—по-английски) — Милорд, если ваши чувства так же возвышенны, как и ваш рост, то вы пожалеете меня, потому что природа нас создала равными, но фортуна иных возвысила, а других унизила. Тем не менее добродетель часто в пренебрежении, и добродетельные люди презираются: до последняго же конца никто не хорош. — Еще непонятнее,—отвечал Пантагрюэль. Тут Панург сказал: (— Jona andie, guanssa goussy etan.... Искаженное баскское наречие, возстановленное одним знатоком этого языка и в переводе означающее следующее:) — Благороднейший господин, для всякой вещи требуется лекарство; и каждому оно необходимо, иначе ему приходится плохо.Итак, я вас прошу дать мне знать каким-нибудь способом, что мое предложение в порядке вещей, и если оно не кажется вам неподходящим, то накормите меня. После того спрашивайте меня о чем угодно; я ничего не утаю; с помощью Божией расскажу вам от полноты сердца, всю правду. — Тут ли ты, Genicoa? — опросил Евдемонъ1). На это Карпалим отвечал: — Св. Триньян насоли вам, я чуть было не понял. Тогда Панург отведал: — Prugfrëst frinst sorgdmand.... (Это—бессмысленныя слова, ровно ни¬

— Говорите ли вы, друг мой, похристиански или по-дурацки? Тогда Панург отвечал: (— Heere, ik ец spreeke anders — по-голландски) — Господин, я не говорю на языке, который бы был нехристианский: мне кажется, однако, что хотя бы я вам ни слова не сказал, мои лохмотья достаточно поясняют вам то, что мне нужно. Будьте настолько милосердны и накормите меня. На это Пантагрюэль заметил: — Все то же самое. Тогда Панург сказал: (— Senor, de tanto liablar yo soy cansado —по-испанскн) — Господин, я устал от разговоров; поэтому умоляю вас припомнить евангельские заветы, чтобы они пробудили вашу совесть: если же их недостаточно, чтобы возбудить ваше сострадание, то я обращаюсь к естественной жалости,и вы не останетесь к ней нечувствительны. А затем умолкаю. На это Пантагрюэль отвечал: — Друг мой, я нисколько не сомневаюсь в том, что вы умеете хорошо говорить на нескольких языках, но скажите нам, чего вы хотите, на таком языке, который был бы нам понятен. Тогда прохожий сказал: (— Mine lierre, endog ieg med ingen..,. и np. — на старо-датском языке) — Господин, даже в том случае, если бы я, как дети и дикие звери, не говорил ни на каком языке, моя одежда и худоба моего тела ясно показывали бы, в каких вещах я нуждаюсь; а именно: в пище и питье. Поэтому сжальтесь надо мною и прикажите, чтобы мне дали возможность успокоить вой в желудке, подобно тому, как ставят похлебку перед Цербером. Вы за это проживете долго и счастливо.

(— Adon, scalom lécha.... и пр. Искаженный еврейский язык. Один из комментаторов Кармоли возстановляет его так: Adonai, schalôm lächern.... и пр.) — Господин, мир да будет с вами. Если вы хотите помочь вашему слуге, то дайте мне сейчас ковригу хлеба, потому что в Писании сказано: «Кто подает бедному, подает самому Богу». На это Эпистемон заметил: — Вот теперь я хорошо понял, потому что это еврейский язык и с правильным произношением. На это прохожий сказал: К (—Despota tynim panagathe1)... и пр. по-гречески) — Почему же, достойнейший учитель, вы не дадите мне хлеба? Вы видите, что я, несчастный, умираю с голода; и вы безжалостны ко мне и задаете мне безполезные вопросы. Между тем разве не сознаются все те, кто любят и изучают науки, 1) Греческая орфография Раблэ, по замечанию Монтеглона, относится не к произношению, установленному Эразмом и употребляв¬

что вовсе не нужно прибегать к словам и речам, когда сама вещь ясна для всех? Речи нужны только тогда, когда вещи, о которых мы рассуждаем, сами не обнаруживаются. — Как?—сказал Карпалим, лакей Пантагрюэля. Да ведь это по-гречески; я понял. Ты, значит, жил в Греции? Но прохожий отвечал: — Agoiiou dontoussys von cïena- guez... и пр. (Необъяснимыя слова. Иные полагают, что это какой-то утраченный французский диалект). — Я понимаю, мне кажется, сказал Пантагрюэль,—потому что или гл. X. это язык моей родины Утопии, или же очень с ним сходен по звуку. И собирался продолжать разговор, но прохожий перебил его, говоря: (— Jam toties vos, per sacra...п пр. по-латыни») — Я уже неоднократно заклинал вас всем, что есть самаго священнаго, всеми богами и всеми богинями, если вы доступны жалости, помочь мне в моей нищете; но мои вопли и жалобы ни к чему не служат. Позвольте мне, прошу вас, позволь¬

ную пословицу, которая говорит, что голодное брюхо к учению глухо. — Вы, значит, друг мой, не умеете говорить по-франпузски?—спросил Пантагрюэль. — Отлично умею,господин,—отвечал прохожий,—слава Богу, это мой природный и родной язык, потому что я родился и вырос в саду Франций—Турени. — Ну, так расскажите нам, как васъзовут и откуда вы идете,—сказал Пантагрюэль. Честное слово, вы мне так полюбились, что если вы только исполните мое желание, то никогда больше со мной не расстанетесь и мы с вами образуем новую пару друзей, как Эней и Ахат. — Господин,—отвечал прохожий, мое настоящее имя, нареченное мне при св. крещении, Панург, а иду я теперь из Турции, где был взят в плен, когда неравным часом пошли в Митилены 1). И я охотно перескажу вам о своих приключениях, которыя еще удивительнее, чем приключения Улисса; но так как вам угодно удержать меня при себе, а я охотно принимаю предложение и заверяю, что никогда не покину вас, хотя бы вы пошли ко всем чертям, то мы найдем более удобное время для рассказов: а в настоящую минуту мне крайне необходимо поесть; зубы у меня острые, живот пустой, горло пересохло, аппетит волчий—все одно к одному; и если вы испытаете меня на деле, то любо-дорого будет глядеть, как я ем. Ради Бога, прикажите мне дать поесть. И вот Пантагрюэль приказал, чтобы его отвели к нему в дом и хорошенько угостили. Что было исполнено, и он досыта наелся в эгот вечер и улегся спать вместе с курами и проспал до самой обеденной поры, так что ему пришлось прямо с постели прыгнуть за стол.