Книга III. Пантагрюэль. Глава XIX

О том, как Панург хвалит совет немых. После этих слов Пантагрюэль довольно долго молчал и, казалось, сильно задумался. Затем сказал Панургу: — Злой дух соблазняет вас; но послушайте: я читал, что уже в древнее время нельзя было верить ни письменным, ни словесным оракулам. Даже и те, которые казались самыми умными и остроумными, часто вводили в заблуждение как двусмысленностью и темнотою слов, так и краткостью изречений. От этого Аполлон, бог прорицания назывался также АоСиас. Те предсказания, которыя делались знаками, считались более верными и надежными. Таково было мнение Гераклита. И так прорицал Аполлон у ассирийцев. По этой причине они изображали его с длинной бородой и в одежде старца и мудреца, а не такч., как греки—голым, юным и безбородым. Воспользуйтесь этим способом и спросите совета, знаками, безмолвно, у какогонибудь немого человека. — Согласен,—отвечал Панург. — Но,—сказал Пантагрюэль,—следовало бы, чтобы немой был глух от рождения и от этого нем, потому что нет немее человека, как тот, кто никогда ничего не слышал. — Смотря потому, как вы это понимаете,—отвечал Панург. Если так, что никакой человек не говорит, если не слышал, как говорят, то я логически приведу вас к весьма нелепому и парадоксальному заключению. Но оставим это. Вы значит, не верите тому, что рассказывает Геродот о двух детях, заключенных в хижине, по приказанию египетскаго царя Псаметиха, и воспитанных в непрерывном безмолвии; и они, по истечении некотораго времени, произнесли слово: Ье-

у нас природный язык; все языки произвольное и условное создание народов; членораздельные звуки (как их называют диалектики) сами по себе ничего не значат, но выражают то, что им присвоено. Говорю вам это не без основания. Ведь Бартоло (ИЬ-И De verbor. obligat) сообщает что в его время был в Евгубе некто Нелло де-Габриэли, который случайно оглох; тем не менее он понимал каждаго италианца, как бы тихо тот ни говорил, только глядя на его жесты и движения губ. Кроме того, я читал у одного ученаго и изящнаго писателя *), что Тиридат, царь Армении, посетил Рим в эпоху Нерона и был принят с почетным торжеством и пышностью, дабы поддержать в нем вечную дружбу к сенату и римскому городу, и не было замечательной вещи в народе, которой бы ему не показали. При его отъезде император поднес ему великие и необыкновенные дары и, кроме того, предложил ему выбрать то, что ему всего более понравится в Риме, клятвенно обещаясь не отказать, чего бы он ни попросил. Но он ничего иного не попросил, как фокусника, котораго видел в театре и, не слыша того, что он говорил, понял то, что он выражал знаками и жестами, ссылаясь на то, что под его господством находились народы разных языков, для разговора с которыми приходилось прибегать к нескольким переводчикам, тогда как его одного будет довольно: он так превосходно изъясняет жестами, что как будто говорит пальцами. Но вам необходимо избрать немого от рождения, дабы его знаки были естественно, а не притворно или искусственно пророческия. Остается узнать: хотите вы посоветоваться с мужчиной или с женщиной? — Я охотно посоветовался бы с женщиной, — отвечал Панург,—да

всегда воображают, что под этим кроется нечто эротическое. Какие бы жесты, знаки или движения ни делали в их присутствии, оне всегда относят их к тому, связывают с тем, что их всего более интересует. Таким образом мы все будем введены в заблуждение: ибо женщина подумает, что все наши знаки суть любовные знаки. Припомните, что было в Риме двести сорок лет спустя после его основания. Один молодой римский патриций, встретив на горе Целионе латинскую матрону, по имени Верона, глухонемую от рождения, спросил ее с жестами, присущими италианцам, и не подозревая об ея глухоте, кого из сенаторов она встретила, поднимаясь на гору. Она же, не слыша его слов, вообразила, что он, должно быть, говорит о том, о чем она постоянно думает и чего молодой человек естественно ждет от женщин. Поэтому знаками, которые в любви несравненно привлекательнее, действительнее и понятнее, нежели слова, увлекла его к себе в дом и знаками дала ему понять, что она согласна. И ни слова не говоря, они усердно предались объяснениям в любви. Второе: что женщины не подадут никакого ответа на наши знаки, а сразу упадут навзничь, доказывая этим, что согласны на наши молчаливыя просьбы. Или же если и ответят знаками на наши вопросы, то они будут такие шутовские и дурацкие, что мы сами признаем в них любовныя мысли. Вы знаете, как было дело в Бриньоле, когда одна монашенка забеременела от одного монаха, и когда беременность обнаружилась, ее призвала настоятельница и в присутствии всего капитула обвинила в кровосмешении; монашенка тогда стала оправдываться, что это произошло с ней не по доброй воле, но монах ее изнасиловал. Настоятельница отвечала: «Несчастная, ведь

в дортуаре, где приказано соблюдать ненарушимое безмолвие. «Но — сказала настоятельница,— дрянь ты этакая, почему ты не подала о том знак своим соседкам по дортуару?» «Я вертелась, сколько могла,—отвечала монашенка,—но никто мне не помог.» «Но,—сказала настоятельница,—почему ты, дрянь, не пришла тотчас же сказать мне об этом и обвинить его формально? Я бы так сделала, случись со мною нечто подобное, чтобы доказать свою невинность.» «Потому —отвечала монашенка,— что, боясь пребывать в грехе и осуждении, из боязни, чтобы меня не постигла внезапная смерть, я ему исповедывалась, прежде чем он ушел, н он наложил на меня, как эпитемию, чтобы я никому о том не рассказывала. Открыть тайну исповеди было бы слишком большим грехом и слишком противным Богу и ангелам. Я боялась, как бы огонь небесный не спалил монастырь и все мы не были ввержены в геенну огненную вместе с Дафаном и Авироном.» — Ничего тут нет смешного,— сказал Пантагрюэль. Я хорошо знаю, что все монашествующие не так боятся нарушить заповеди Божии, как свой монашеский устав. Возьмите, когда так, мужчину: Козий Нос будет для этого пригоден.