Книга V. Пантагрюэль. Глава XXVII

Под ногами каждый носил круглый шар, потому что говорят, что

сняясь, подсмеиваться над Фортуной п ея любимцами, подобно тому как наши дамы носят cache-laid, который вы называете cache-nez. Подобно тому как у нас лицо, так у них задняя часть головы всегда открыта, а потому они могут, как им вздумается, идти вперед иля пятиться назад. Когда они пятятся назад, то вы подумаете, что это их натуральная походка, благодаря круглым башмакам и клапану от штанов, на котором, вдобавок, как на индийских орехах, намалевана была рожа с двумя глазами, ргом, но без бороды. Когда они шли брюхом вперед, вы бы подумали, что они играют в жмурки. Забавно было на них глядеть. Образ жизни они вели следующий; как только что яркий Люцифер всходил над землей, они, их милосердия, надевали друг другу сапоги со шпорами. В сапогах со шпорами они ложились спать и храпели, а во сне носили на носу очки. Мы находили такой образ действия ■ странным, но их объяснение удовлетворило нас,- Они сказали нам: Страшный Суд застанет людей отдыхающими и спящими, а потому, чтобы показать, что они не отказываются явиться на нем, как это делают любимцы Фортуны, они остаются в сапогах и шпорах, готовыми сесть на коня, когда прозвучит труба. С последними, ударом двенадцати часов (здесь следует заметить, что все их колокола, как часовые, так и церковные и столовые, построены по образцу Понтануса и подбиты тончайшим пухом, а языком служит лисий хвост)—и так с последним ударом двенадцати часов, они просыпались, снимали сапоги; кто хотел, чихал, кто хотел,—кашлял. Но все обязаны были по статуту зевать до изнеможения, и это служило им как бы завтраком. Зрелище казалось мне комичным. Поставив сапоги со шпо-

стили зубы до тех пор, пока приор не подавал” сигнала свистом. Тогда каждый раскрывал рот так широко, как только мог, и зевал,когда в продолжение получаса, когда менее, когда более, смотря по тому, находил ли приор завтрак соответственным празднику того дня. После того совершали процессию, во время которой несли две хоругви: на одной было изображение Добродетели, на другой—Фортуны. Впереди один брат

пают правильно, ибо в их намерение входит бичевание Фортуны. Во время процессии они напевали сквозь зубы, не знаю какие, антифоны, потому что я не понимал их тарабарщины, но, внимательно прислушавшись, заметил, что они поют ушами. О! Какая прекрасная гармония, вполне согласовавшаяся со звуком их колоколов! Диссонансов у них не было слышно. Относительно их процессии Пантагрюэль сделал следующее удивительное замечание: — Заметили ли вы хитрость этих певунов? Совершая свою процессию, они вышли через одну дверь церкви, а вошли в нее через другую. Они остереглись войти в ту* через которую выипли. Честью клянусь, это хитрые люди, хитрецы до кончика ногтей! — Эта хитрость,—заметил брат Жан, — заимствована из черной магии, и я,в ней ни чёрта не понимаю. —- Тем она и опаснее,—отвечал Пантагрюэль,—что в ней ничего не понимаешь. Хитрость понятая, хитрость разгаданная, хитрость открытая утрачивает смысл и самое название хитрости; мы ее называем тупостью. По окончании процессии, служившей как бы прогулкой и полезным моционом, они шли в столовую и становились на колени под стол, упираясь грудью и животом в фонарь. Когда они так стояли, входил большой брат, в сандалиях, с вилами в руках и подчевал их вилами; так что они начинали трапезу с сыра, а оканчивали ее горчицей и латуком, как это было в обычае, по свидетельству Марциала, у древних. Наконец, каждому из них подавали блюдо горчицы, и их подчевали после ужина горчицей. Диэта у них была следующая: по воскресеньям они ели свиныя колбасы, мясныя колбасы, сосиски, шпи¬

ментариями и толкованиями текстов в промежутках. По вторникам— просфоры, пироги, сладкие пирожки, ватрушки, бисквиты. По средам— крестьянския блюда, а именно: телячьи и бычачьи головки, которыя водятся в изобилии в той местности. По четвергам—семь сортов похлебок и неизбежную горчицу. По пятницам им давали одну только рябину, да и то не-спелую, судя по цвету. По субботам они грызли одне кости, что не мешало им быть сытыми и откормленными, потому что у каждаго было порядочное брюшко. Напитком им служил антифортуналь,—так называли они, неизвестно какое, местное питье. Когда они собирались пить или есть, то опускали капюшон, который служил им салфеткой. Пообедав, они очень хорошо молились Богу и все нараспев. Остаток дня, в ожидании Последняго Суда, они творили добрыя дела: по воскресеньям они тузили друг друга,, по понедельникам давали друг другу, щелчки по носу, по вторникам царапали друг друга, по средам утирали друг друга новы, по четвергам водили друг друга за нос, по пятницам щекотали друг друга, по субботам секли друг друга. Такова была их диэта, когда они проживали в монастыре; но если, по приказу приора, они покидали его, то, им строго-на-строго запрещено было, есть рыбу иначе, как только находясь на море или на реке, а мяса иначе, как находясь на твердой земле, чтобы каждому было очевидно, что они делают это не в угоду своим склонностям или похоти, но пребывают тверды, как скала. Все это они совершали под напев приличных и подходящих к случаю анти-, фонов, и постоянно пели, как уже было выше сказано, ушами. По закате солнца они надевали друг другу сапоги и шпоры, как, было сказано, на нос вздевали очки

новились под стол и обедали, как выше сказано. Брат Жан Сокрушитель, видя этих веселых братьев певунов и слыша про их статуты, потерял терпение и трояко вскричал: — Ах, волк вас заешь! Ничего не хочу больше слышать и ухожу прочь. Теперь я по истине верю, что мы находимся у антиподов. В Германии разрушают монастыри и расстригают монахов, а здесь их постригают шиворот-на-выворот.