Книга III. Пантагрюэль. Глава XXIV

обнаженной шпагой в руках, размахивая ею вокруг кровати, как храбрец и рыцарь, и этим обращая в бегство всех чертей, которые стерегли его при переходе от жизни к смерти. Когда спрашивают у иассоретов х) и кабалистов, почему диаволы не могли никогда проникнуть в

у дверей стоял херувим, державший в руке сверкающий меч. Ибо, говоря, как истинный толедский демонолог, я сознаюсь, что диаволы, действительно, не могут умереть от удара меча; но утверждаю, на основании этой же демонологии, что они могут подвергнуться перерыву в житии, подобно тому, как если бы ты пробил своей шпагой насквозь полосу яркаго пламени или столб густого и чернаго дыма. И они чертовски кричат при этом перерыве в житии, который для них чертовски болезнен. Когда ты видишь стычку двух враждебных армий, неужели ты думаешь, что сильный, ужасающий шум, который ты тогда слышишь, происходит от человеческих голосов? От грома кольчуг? От стычек между конями, облеченными в панцырь? От стука мечей? От преломления копий? От расплющивания пик? От воплей раненых? от звука труб и барабаннаго боя? От ржания коней? От грохота пушек? И это играет некоторую роль, должен сознаться. Но главнейший шум и гвалт происходит от воя чертей, которые, подстерегая бедныя души раненых, получают неожиданно удары шпаги и претерпевают перерыв своей воздушной и невидимой субстанции, в роде того, когда повар треснет палкой по пальцам поварят, ворующих куски сала с вертела,—тогда они кричат и воют, как черти,—как Марс, когда он был ранен Диомедом перед Троей, и который, как повествует Гомер, кричал громче и ужаснее, нежели десять тысяч человек разом. Но чтож, однако, мы говорим про блестящия кольчуги и сверкающия шпаги! Но не таков твой кортик: от бездействия и заброшенности он сильнее заржавел, нежели старый замок. И, таким образом, из двух вещей одно: или отчисти его хо¬

ХХИИ-й. Меня удивляет, что вы никак не можете придти в себя, выкинуть из уМа вс^ эти дИКщ фантазии и вернуть себе спокойствие духа. Слыша такия ваши речи, мне припоминается обет густоволосых Аргивян, кото- РЫИ проиграв в войне с лакедемонянами сражение при Тире, поклялись, что будут брить головы до тех пор, пока не вернут своей нести и потерянной области 1), а также обет забавнаго испанца Мипиеля Дориса, который никогда не снимал с ног железных накопенников. И не знаю, кто из двух достойнее носить зелено - желтую шапку с заячьими ушами: этот ли храбрый воин или Ангеран, кото- РЬИй так пространно и скучно новествует, упустив из вида искусство писать истории, завещанное нам Самосатским философом 2)? Читая его длинное повествование, воображаешь> что это вступление или предисловие к какой-нибудь великой войне пли важному государственному перевороту; но в конце концов начинаешь смеяться и над храбрым воином, и над вызвавшим его на бой англичанином, и над их летописцем Ангераном, который слюнявее горшка с горчицей. Насмешка

пила благны матом, точно женщина, мучающаяся родами. И на крики ея сбежались все соседи, ожидая появления на свет чего-либо удивительнаго, чудовищнаго, а между тем гора мышь родила. — Мне нет до этого дела,—отвечал Панург. Смейся, кто хочет, а я исполню свой обет. Но мы с вами давно уже поклялись Юпитером друг другу в верности и дружбе. А потому, дружище, скажите мне ваше мнение: должен я жениться или нет? — Без сомнения, дело сомнительное,— сказал Эпистемон,—и я не чувствую себя в силах его решить. Если когда-нибудь имело значение в медицинском искусстве слово стараго Гиппократа на счет трудности приговора, то оно как раз теперь уместно. Правда, мне приходит в голову многое, что можно было бы сказать для того, чтобы рассеять вашу нерешительность. Но все это меня не вполне удовлетворяет. Некоторые платоники утверждают, что кто мог бы увидеть своего гения, тот мог бы узнать о своей судьбе. Но я не вполне понимаю их учение, а потому не советую вам ему следовать. Им слишком злоупотребляют. Пример тому я видел на одном трудолюбивом и любознательном жителе восточной Англии. Это раз. Во-вторых, если бы еще существовали оракулы Аполлона в Ливадии, Дельфах и Делосе, оракул Бахуса в Доноде; Меркурия в Фаресе близ Патраса, Аписа в Египте, Сераписа в Канопе, Фавна в Меналии и Альбунеи, близ Тиволи, Тирезия в Орхомене, Мопса в Киликии, Орфея в Лесбосе,—я бы посоветовал вам туда отправиться и выслушать их приговор о вашем предприятии. Но вы знаете, что все они стали немы, как рыбы, с тех пор, как явился царь в смиренном образе, перед которым рассеялись все оракулы и пророчества, как перед светом

товал черезъчур доверяться их ответам. Слишком много людей было ими обмануто. Мало того, я припоминаю, как Агриппина наказала красавицу Лолли за то, что та спросила оракула Аполлона Клария о том: женится ли на ней император Клавдий 1). За это самое она была сначала изгнана, а затем предана' позорной смерти. — Ну, так сделаем лучше,—заметил Панург. Острова Офигийские 1 2) лежат недалеко от порта Сен-Мало; переговорив предварительно с королем, съездите туда. Я вычитал у хороших, старинных авторов, что на одном из четырех островов, а именно на том, который лежит ближе к востоку, живут многие прорицатели, ведуны и пророки. Там лежит, говорят. Сатурн, скованный красивыми золотыми цепями, на золотом ложе и питается божественными амброзией и нектаром, которые ежедневно с неба приносятся ему неизвестно какими птицами, — может быть, теми же самыми вранами, которые кормили в пустыне св. Павла, перваго пустынника,—и тому, кто его о том спрашивает, предсказывает он его судьбу и то, что ему готовит будущее, так как что бы ни напряли Парки и что бы ни решил Юпитер, старик обо всем этом узнает во сне. Таким образом наши хлопоты сократятся, если мы услышим его суждение о смущающем меня обстоятельстве. — Это слишком очевидный вздор и слишком баснословная выдумка,— отвечал Эпистемон. Я не поеду.