Книга V. Пантагрюэль. Глава VII
жеребец, осел,—сказала лошадь.. — Простите меня, господин жеребец,—отвечал осел,—мы,деревенские жители, не умеем прилично изъясняться и вести себя. Но все же я охотно послушаюсь вас и издали последую за вами, из боязни ударов (у меня и то вся кожа изсечена), так как вы оказываете мне такую честь и внимание.
доме. Конюх увидал осла и приказал остальным конюхам принять его в вилы и избить палкой. Осел, услышав эти речи, поручил себя богу Нептуну и обратился в бегство, говоря с |амим собой и рассуждая: «Правду говорят, что не годится посещать дворы важных господи.: природа произвела меня только за тем, чтобы служить бедным людям. Эзоп давно уже объяснил мне это в своей басне; с моей стороны было дерзостью забраться сюда; теперь мне одно спасение;—поскорей бежать отсюда, бежать так скоро, чтобы стриженая девка не успела косы заплести.» И осел пустился рысью, вскачь, не разбирая дороги. Пастушка, видя, что ослапрогоняют, объявила конюху, что он ей принадлежит, и попросила, чтобы с ним хорошо обошлись; в противном случае она лучше уйдет, не в входя дом. Тогда конюх приказал лучше целую неделю не задавать овса лошадям, лишь бы ослу насыпали его в-волю. Но труднее всего было
снова приманить его, п, несмотря на то, что конюха ласково подзывали его к себе: «Ну же, ну, ослик, ну!»—он отвечал: «Не верю, боюсь.» И чем ласковее подзывали они его, тем быстрее убегал он н лягался. Они бы так н не поймали его, да пастушка посоветовала им показать ему овес, подзывая его, что они и сделали. И тогда осел вдруг, повернулся к ним передом, говоря: «Овес, ладно, adyeniat овес, а не вилы, это мне нравится; на это я согласен.» И таким образом отдался им в руки, с мелодическим пением, потому что вам ведь известно, какой музыкальный голос у этих аркадских животных. Когда прибыли к месту, осла' отвели в конюшню коня и там его вычистили, выскребли, подложили ему соломы под ноги, выше брюха, наложили в решотку сена, а ясли засыпали овсом до-верху, и когда конюха стали его просевать, то осел насторожил ушн, точно собирался им сказать, что съест его и без просевки, что это слишком большая для него честь. Когда они насытились, лошадь спросила у осла: «Ну, что, бедный осел? Как ты себя чувствуешь? По вкусу ли тебе такое угощение? А ты еще не хотел приходить. Что теперь скажешь?» —• Клянусь фигами, — отвечал осел,—которыя съел один из наших предков и тем уморил со смеху Филемона, это не жизнь, а масляница, господин жеребец. Но этого еще мало. А вот, что мне скажите: балуетесь ли вы здесь с ослицами, вы, господа кони? — С какими ослицами, осел? — спросил—конь, ты с ума сошел, осел! Ты меня принимаешь за осла, что ли? — Ха, ха,—отвечал осел,—тугонько дается мне придворная конская
конь,—если конюха тебя услышат, то примут тебя в вилы, да так, что у тебя отпадет охота баловаться с ослицами. Мы не смеем здесь об этом и подумать; но, кроме этого, нам здесь царское житье. — Когда так,—сказал, осел,—то не хочу я твоей жизни, и не надо мне ни твоей соломы, ни твоего сена и овса. Да здраствуют полевые репейники, так как в поле можно баловаться, сколько душе угодно. Меньше есть, да весело баловаться—было всегда моим девизом. О, господин жеребец, друг мой, кабы ты видел нас на, ярмарках, где мы держимч> наш провинциальный капитул, как мы балуемся в то время, как наши хозяйки продают гусенят и цыплят! Вот и весь сказ я сказал. На этом они расстались. Панург умолк и больше не проронил ни слова. Пантагрюэль убеждал его досказать басню. Но Эдитус ответил: «Имеющий уши слышати да слышит. Я очень хорошо понимаю, что - вы хотели сказать и на что намекаете этою баснею про осла и лошадь; но вам стало стыдно. Знайте, что здесь ничего такого про вас не припасено, и лучше не говорите об этом.» — Правда,—сказал Панург,—я всего только одну белую Аббегессу видел здесь и охотнее проехался бы на ней верхом, нежели провел ее в поводу.*) Я говорю только, что она миленькая и хорошенькая и ради нея стоит согрешить разок или два. Бог простит мне, я ни о чем худом не думал, а если думал худое, то Бог меня накажет!