Книга III. Пантагрюэль. Глава XVIII

О том, как Пантагрюэль е Панургом разно поняли стихи Панзуской сивиллы. Собрав листья, Эпистемон с Панургом вернулись ко двору Пантагрюэля, отчасти довольные, отчасти сердитые: довольные тем, что вернулись; сердитые—на трудности пути, потому что нашли дорогу неровной, каменистой и в плохом состоянии. Они подробно рассказали Пантагрюэлю про свое путешествие и про наружность сивиллы; затем подали ему листья клена и показали надпись. Пантагрюэль, прочитав ее, сказал Панургу, вздыхая: — Жаль мне вас. Предсказание

именно—жена вас опозорит, наставит вам рога, отдавшись другому и забеременев от него; она же вас и ограбит, она же вас и изобьет, поранит и искалечит ваше тело. — Вы столько же понимаете в толковании этих предсказаний, сколько свинья в апельсинах, — отвечал Панург. Не взыщите, если я так говорю. Я немного рассердился. Совсем противное будет верно. Старуха говорит: «Как боба не видать,

подобно тому, как нельзя узнать боба, пока он находится в скорлупе. Вот вам смысл перваго параграфа. В противном случае вы должны будете утверждать, что честь и доброе имя хорошаго человека зависят от дурного поведения гулящей бабы. Во втором параграфе говорится: Жена моя сделается брюхата—что, конечно, считается главным счастием в супружестве,—не мною. Чёрт побери, понятное дело! Она будет брюхата маленьким ребеночком; я уже ХИИИИ-й. люблю его от души и в восхищении от него. Это будет мои любимчик, Слушая его младенческий лепет, я пребуду равнодушным ко всем неприятностям в мире. Да будет благословенна старуха! Мне хочется назначить ей хорошую ренту в Сальмингондинуа, но не подвижную, как какие - нибудь полоумные ба-

говорили: «Панург—второй Бахус: он дважды родился! Он возродился, как Протей: раз от Фетисы, а другой раз от матери философа Аполлония *); как оба Поликея 8) у реки Лимефоса в Сицилии. Жена его им забеременела. В нем возобновились древняя палинтокия Meгариев 3) и древний палингенезис 4) Демокрита.» Ошибаетесь. И никогда больше зтого мне не говорите. Третий параграф говорит: «Жена моя на-

хвалить такой способ выражения, и аллегория мне нравится, но не в вашем смысле. Может быть, ваша привязанность ко мне побуждает вас к таким неблагоприятным для меня и кривым толкам; так ученые утверждают, что любовь удивительно пуглива и истинная любовь всегда связана со страхом. Но, по моему суждению, вы должны понимать под словом firtum не что иное как то, как его понимают древние и латинские писатели, а именно—плод любви, который, пожеланию Венеры, следует срывать тайно и украдкой. А почему, говоря по совести? Потому что дело это, совершенное украдкой, где-нибудь за дверью, на лестнице, за драпировкой, тайком, мимоходом, больше нравится богине Киприде (в чем я с ней согласен), нежели тогда, когда совершается при свете солнца, на манер циников, или же под великолепным балдахином, под дорогим пологом, с длинными промежутками, на досуге, держа в руке хлопушку для мух из пунцоваго шелка, а в другой опахало из индийских перьев и гоняя мух, в то время, как баба ковыряет в зубах соломинкой, вытащенной из матраца. Неужели же вы хотите сказать, что она ограбит меня, высосав мою кровь, подобно тому как глотают устриц или как женщины в Киликии собирают семена алькермеса? Ошибаетесь. Кто грабит, тот не высасывает, но поглощает, не глотает, но рвет на клочки. Четвертый параграф говорит: «Жена моя сдерет с меня шкуру, но не совсем.» О, какия чудныя слова! Вы толкуете их в смысле ран и увечий. Храни вас Бог! Как можете вы говорить такия глупости? Умоляю вас, вознеситесь несколько духом

роческия изречения божественной сивиллы. Предположив даже—хотя я этого не допускаю и не считаю возможным—что жена моя, по наущению врага рода человеческаго, пожелала бы и затеяла сыграть со мной злую шутку, опозорить меня, приставить мне рога, ограбить меня и истязать. Это бы ей не удалось. Причина, почему я так думаю, вполне основательна и извлечена из глубины монашеской нантеологии. Брат Артус Кюльтаис сообщил мне об этом однажды, помнится, это было в понедельник утром, мы закусывали телятиной, а на дворе шел дождь. В начале мира или вскоре затем женщины сговорились ободрать мужчин живыми за то, что они над ними постоянно мудрили. И это было между ними положено, условлено и подкреплено клятвой. Но, о, тщета женских предприятий! О, великая неустойчивость женскаго пола! Оне принялись обдирать мужчину— лупить, как это называет Катулл— с той части, какая им всего милее, но до сих пор, в продолжение шести тысяч лет, не кончили. Иудеи сочли за лучшее даже сами обрезаться и слыть обрезанными, но не давать себя, подобно другим народам, лупить своим женам. Моя жена, верная этому обычаю, будет меня лупить таким манером. Я согласен, но этим все дело и кончится, уверяю вас, мой добрый король. — Но как вы объясните,—сказал Эпистемон,—то, что она, увидя нас, с ужасным воплем сожгла лавровую ветку и та сгорела без всякаго треска? Вы знаете, что это печальный знак и грозное предзнаменование, как утверждают Проперций,Тибулл, Порфирий, остроумный философ Евстафий (там, где он говорит о Гомеровской Илиаде) и другие. — Ну правоже,—отвечал Панург, —вы указываете мне на славныя бараньи головы. Они были полоум¬