Книга III. Пантагрюэль. Глава XXIII

О том, как Панург увещевает вернуться к Раминагробису. -— Вернемся к нему,—сказал Панург,—и попытаемся спасти его душу. Вернемся во имя и ради Бога! Это будет делом милосердия с нашей стороны. По крайней мере, пусть спасет душу свою, если и лишится тела и жизни. Мы убедим его покаяться в своем грехе и попросить прощения у святых отцов, как присутствующих, так и отсутствующих. И засвидетельствуем это, дабы после его смерти они не объявили его еретиком и отлученным от церкви, как это сделали домовые с женой городского головы в Орлеане* 2), и дадим им удовлетворение за это оскорбление: раздавая по всем монастырям этой провинции и всем добрым отцам монахам богатую милостыню и заказывая частыя обедни за упокой его души. А в день смерти пускай на вечныя времена им отпускается двойная порция; а фляга с вином, да наилучшим, обходит их столы, не минуя никого из обедаю*) Клавеле, часовщик, гугенот, часы котораго были сожжены, как творение диавола. 2) Раблэ почти всегда подразумевает под словом «домовой» (farfadet) нищенствующих монахов. В настоящем случае он намекает на один современный ему факт: «Comme les farfadets firent de la pre- Toste d’Orléans»,—намек на то, что жена Сен-Мемена, городского головы в Орлеане, умерла в 1533 г. и была похоронена в

щих, ни мирян, ни духовных, как послушников, так и постриженных монахов. Таким образом, Бог ему простит. Ох, хо, хо! Я ошибаюсь и несу околесицу. Чёрт меня побери, если я туда пойду. Помилуй Бог, комната уже полна чертей. Я слышу уже, как они чертовски спорят и дерутся за то, кто первый захватит душу Раминагробиса и снесет ее Люциферу. Идите прочь! Я туда не пойду. Чёрт меня побери, если я туда пойду! Кто знает, не произойдет ли у них qui pro q и о и они вместо Раминагробиса не захватят бедняжку Панурга, который теперь чист от долгов. Пока он был по уши в долгах, они много раз, но тщетно пытались это сделать. Уходите прочь! Я туда не пойду. Я умираю, Богом клянусь, от страха. Очутиться среди голодных чертей, среди раззадоренных чертей, среди чертей, которые препираются друг с другом? Уходите прочь! Бьюсь об заклад, что из-за этого ни один якобинец, ни один францисканец, ни один кармелит или капуцин не будет присутствовать на его похоронах. И умно сделают. Ведь он ничего не оставил им по завещанию. Чёрт меня побери, если я туда пойду! Если он будет проклят, тем хуже для него. Зачем он хулил добрых отцов монахов? Зачем выгонял он их из своей комнаты как раз в тот час, когда наиболее нуждался в их набожных молитвах, в их святых напутствиях? Зачем не отказал он им в своем завещании хоть пустяк какой-нибудь, хоть крошку, хотя бы что-нибудь на закуску этим бедным людям, у которых ничего нет в мире, кроме их бреннаго существования? Пусть идет туда, кто хочет; чёрт меня побери, если я туда пойду! Если бы я туда сунулся, чёрт бы меня унес. Как бы да не так! Уходите прочь. Брат Жан, хочешь ли ты, чтобы тридцать

приключилось с Жаном Доденом, сборщиком податей в Кудрё, у Ведскаго Брода, когда военные люди сломали мост. Встретив на берегу реки брата Адама Кускуля, францисканскаго монаха из монастыря Мирабо, он пообещал ему рясу, с тем условием, чтобы он перенес его через реку на спине, так как тот был дюжий малый. Договор был заключен. Брат Кускуль подвернул рясу выше колен и посадил вышеназваннаго Додена себе на спину, точно какого-нибудь святого Христофорчика. И так весело нес его, подобно тому, как Эней вынес отца своего Анхиза из загоревшейся Трои, распевая «Ave maris Stella». Когда они находились на самом глубоком месте брода, повыше мельничнаго колеса, Кускуль у Додена спросил: «Есть ли при нем деньги?» Доден отвечал, что денег у него полон кошель, и чтобы он не сомневался в его обещании—сшить ему новую рясу.» Как?—сказал брат Кускуль. «Ты ведь знаешь, что, по уставу нашего аббатства, нам строжайше запрещено носить на себе деньги. Ах, ты, несчастный! Ведь ты заставил меня прегрешить против этого пункта. Зачем ты не оставил свой кошелек мельнику? Без сомнения, ты будешь за это немедленно наказан. И если когда-нибудь я увижу тебя в нашем монастыре, в Мирабо, то угощу тебя miserere cio vitulos1).» И, говоря это, вдруг сбросил с плеч Додена в воду головой вниз. По этому примеру, брат Жан, мой любезный друг, чтобы черти не унесли тебя, отдай мне лучше твой кошелек и не носи на себе никакого креста. Опасность очевидная. Если на тебе будут — они сбросят тебя деньги, крест, на какой-нибудь угес, как: орлы бросают черепах, чтобы разбить их броню, от чего пострадала плешивая голова Эсхила, или же они сбросят тебя в море, куда-нибудь далеко, как

звано Сокрушительным... Во-вторых, расквитайся с долгами, потому что черти очень любят людей, расквитавшихся с долгами: я это знаю по опыту. Негодные не перестают заигрывать со мной, ухаживать за мной, чего не бывало, пока я был разорен и по уши в долгах. Душа человека, погрязшаго в долгах, еретична и загрязнена; она—плохая пища для дьявола... В-третьих, вернись в своей рясе и власянице к Раминагробису, и бьюсь об заклад, если тебя не унесет орава чертей. Если же ты для пущей безопасности захочешь кого себе в компанию, не рассчитывай на меня. Предупреждаю тебя. Ступайте прочь! Я туда не пойду. Чёрт меня побери, если я пойду. — Мне это не очень-то страшно,— отвечал брат Жан,—ведь у меня в руках мой кортик. — Ты говоришь резонно,—отвечал Панург,—и рассуждаешь как знаток по части колдовства. В то время, как я учился в Толедской школе, преподобный отец Пикатрис, во славу диавола, декан демонологическаго факультета, говорил нам, что черти, естественно, боятся сверкания шпаги, как солнечнаго света. И, действительно, Геркулес, сойдя в ад, ко всем чертям, не так напугал их своей львиной шкурой и палицей, как позднее Эней, облеченный в блестящую кольчугу и вооруженный острой и ярко вычищенной шпагой, при помощи и по совету Кумской сивиллы. По этой самой причине, быть может, сениор Жан- Жак Тривульче, умирая при Шартре, потребовал свою шпагу и умер с