Часть вторая. Глава XXXVI. в которой повествуется о странном и невообразимом приключении дуэньи Долориды, или, иным именем, графини Трифальди, а также приводится письмо, написанное Санчо Пансой своей жене Тересе Панса
У герцога был мажордом, с игривым и острым умом, он-то и изображал Мерлина и устроил во всех подробностях предшествующее приключение, сочинил стихи и поручил одному из пажей сыграть роль Дульсинеи. Затем при содействии своих господ он придумал еще новую затею, самую странную, какую только можно вообразить себе. На следующий день после охоты, герцогиня спросила Санчо: приступил ли он к выполнению эпитимии для снятия чар с Дульсинеи. Он ответил, что да, приступил, и этою ночью уже дал себе пять ударов. Герцогиня спросила: чем он их дал? И он сказал, что рукой.
- Это, - возразила герцогиня, - скорее шлепки, а не бичевание. Мне кажется, что мудрый Мерлин не будет доволен вашей снисходительностью к себе. Доброму Санчо следует приобрести какой-нибудь бич с колючками или с веревочными узлами, которые дали бы себя хорошо почувствовать, потому что кровью запечатлевают грамоту {La letra con sangre entra - испанская пословица.} и освобождение столь знатной сеньоры, как Дульсинея, не может достаться дешево. Заметьте также, Санчо, что дела милосердия, которые выполняются холодно и вяло, не заслуга, и ничего не стоят.
На это Санчо ответил:
- Дайте мне, ваша светлость, какой-нибудь бич или подходящий кусок веревки, и я буду им бичевать себя, только чтобы не было чересчур больно, так как я должен сказать вашей милости, что хотя я и крестьянин, но тело мое больше похоже на мягкую вату, чем на жесткий камыш, и нехорошо было бы, чтобы я себя истреблял из-за чужого дела.
- Хорошо, - ответила герцогиня,- я дам вам завтра бич, который будет для вас как раз подходящим и поладит с нежным вашим телом, точно родной брат.
На это Санчо сказал:
- Слушайте, ваше величие сеньора души моей, я написал письмо моей жене Тересе Панса и даю в нем отчет обо всем, что случилось со мной после того, как я расстался с ней. Письмо у меня тут, за пазухой, и только еще надо надписать адрес на нем. Я желал бы, чтобы ваша мудрость прочла это письмо, так как мне кажется, что оно написано по-губернаторски, я хочу сказать так, как должны писать губернаторы.
- Кто сочинил вам это письмо? - спросила герцогиня.
- Кто мог его сочинить, как не я сам, грешный? - ответил Санчо.
- И вы сами написали его? - спросила герцогиня.
- И не думал, - ответил Санчо,- потому что я не умею ни читать, ни писать, хотя могу ставить свою подпись.
- Давайте письмо сюда, - сказала герцогиня, - не сомневаюсь, что вы выказали в нем всю полноту и все достоинства своего ума.
Санчо достал из-за пазухи исписанный лист бумаги, и, взяв его, герцогиня увидела, что там стоит следующее:
"Письмо Санчо Пансы к Тересе Панса, его жене.
Если меня отменно наказали плетьми, зато я важно проехался верхом {По-видимому, фраза эта взята из народной пословицы тех времен, перенятой от какого-нибудь вора, которого после наказания плетьми возили - как тогда это делалось - верхом на осле по всем улицам города.}; если у меня хорошее губернаторство, зато оно и стоит мне хороших ударов бичом. Ты этого не поймешь теперь, Тереса моя; в другой раз вникнешь. Ты должна знать, Тереса, что я решил, чтобы ты ездила в карете {Экипажи были тогда в Испании новостью, так как впервые они там появились лишь в 1546 г., но мода эта так быстро распространилась, что уже в 1567 г. кортесы издали pragmâtica ("постановление"), запрещавшее езду их на улицах. В 1578 г. другим постановлением кортесы требовали, чтобы каждый экипаж был запряжен не менее чем четверкой лошадей, - с целью увеличения расходов, чтобы уменьшить число экипажей.}, это самая подходящая вещь для тебя, потому что передвигаться иначе - значило бы двигаться на манер кошек. Жена губернатора ты, и смотри, чтобы никто не наступал бы тебе на ногу. Посылаю тебе при этом зеленое охотничье платье, которое мне подарила сеньора герцогиня; устрой так, чтобы из него вышла юбка и лиф для нашей дочери. Дон Кихот, мой господин, - судя по тому, что мне пришлось слышать о нем в здешней местности, - умный безумец и забавный сумасшедший, и, говорят, я ни в чем не уступаю ему. Мы побывали в пещере Монтесинос, и мудрый Мерлин обратился ко мне, чтобы я снял чары с Дульсинеи Тобосской, что зовется у нас Алдонса Лоренсо. От трех тысяч трехсот ударов бичом без пяти, которыми я должен себе наградить, она освободится от чар, как мать, которая ее родила. Не говори об этом никому ничего, потому что, если ты вынесешь дело свое на свет, одни скажут, что оно белое, а другие - что черное. Через несколько дней уезжаю на губернаторство, куда отправляюсь с величайшим желанием набрать себе денег, и мне говорят, что все новые губернаторы едут с этим самым желанием. Я пощупаю пульс, как там идут дела, и извещу тебя, переезжать тебе ко мне или нет. Серый здоров и очень тебе кланяется, и я и не думаю расставаться с ним, хотя бы меня сделали турецким султаном. Герцогиня, моя сеньора, тысячу раз целует тебе руки, а в ответ ты ей поцелуй их две тысячи раз, так как нет ничего, что стоило бы меньше и было бы дешевле, по словам моего господина, как учтивое обхождение. Богу не было угодно уделить мне другой ручной чемоданчик с другими червонцами, как в прошлый раз, но не огорчайся этим, моя Тереса, - так как в безопасности тот, кто звонит на колокольне, и все отмоется в щелоке губернаторства. Меня сильно опечалило только то, что, говорят, будто когда я отведаю губернаторства, я съем себе руки по нем, и если бы это случилось, недешево обошлось бы мне оно, хотя калеки и безрукие собирают хороший доход с милостыни. Итак, тем ли или иным путем, но ты будешь богата и счастлива. Дай Бог тебе это, сколько Он может, и да хранит и меня, чтобы я служил тебе.
Из этого замка 20 июля 1614 г.Твой муж, губернатор Санчо Панса".
Когда герцогиня прочла письмо, она сказала Санчо:
- В двух вещах добрый губернатор сбивается немного с пути: первое - когда он говорит или дает понять, что получил губернаторство за удары бичом, которые он должен нанести себе, тогда как ему известно, и он не может этого отрицать, что герцог, мой сеньор, обещал ему губернаторство в то время, когда никому в мире не снились еще эти удары бичом; во-вторых, он выказывает себя в письме очень алчным, а я не желала бы, чтобы он им был, так как алчность разрывает мешок и алчный губернатор плохо чинит суд.
- Я вовсе не хотел этого сказать,- ответил Санчо, - и если вашей милости кажется, что письмо написано не так, как следует, лучше разорвать его и написать новое; но, пожалуй, оно выйдет еще хуже, если опять дадут мне сочинять его из моей головы.
- Нет, нет, - ответила герцогиня,- письмо это хорошее, и я желаю, чтобы герцог прочел его.
С этими словами они пошли в сад, где в тот день решили обедать. Герцогиня показала герцогу письмо Санчо, и оно доставило ему большое удовольствие.
Обед кончился, и, когда со стола была снята скатерть, герцогская чета довольно долго развлекалась занимательными разговорами с Санчо. Вдруг раздались донельзя грустные звуки флейты и глухой, нестройный барабанный бой. Все казались озадаченными этой смутной, воинственной и печальной музыкой, в особенности же Дон Кихот, который не мог усидеть на месте от сильнейшего волнения; про Санчо можно сказать только то, что страх загнал его в обычное его убежище, именно рядом с герцогиней, или у ее юбок, так как действительно раздавшиеся звуки были необычайно печальны и унылы. В то время, как все они были в таком напряженном ожидании, они увидели, что в сад вошли два человека в траурных одеждах, таких длинных, что они волочились у них по земле, и они били в два большие барабана, также покрытых трауром. Рядом с ними шел флейтист в черной как смоль одежде. За этими тремя лицами выступал человек гигантского роста, нельзя сказать одетый, а укутанный в самую что ни на есть черную мантию, с чудовищно длинным шлейфом. Поверх одежды его опоясывала и охватывала очень широкая, также черного цвета, перевязь, а на перевязи висел необычайных размеров ятаган с черной отделкой и черными ножнами. Лицо великана было прикрыто прозрачной черной вуалью, сквозь которую можно было различить длиннейшую белую как снег бороду. Шел он в такт барабанного боя, размеренной и торжественной походкой. Словом, его громадный рост, его гордая осанка, его чернота и свита сопровождавшая его,- все это могло поразить и поразило всех тех, которые смотрели на него, не зная, кто он такой. Упомянутой размеренной и торжественной походкой подошел он к герцогу, который, как и все остальные, бывшие там, ожидал его стоя, и опустился перед ним на колени. Но герцог ни за что не согласился позволить ему говорить, пока он не поднимется. Чудовищное пугало так и сделало: встав с колен, откинуло с своего лица вуаль, обнаружив самую ужасную, длинную, белую и густую бороду, которую когда-либо видели человеческие глаза, и тотчас же из широкой и могучей груди его вырвался и высвободился сильный, звучный голос, и, устремив глаза на герцога, старик сказал: - Светлейший и высочайший сеньор, - меня зовут Трифальдин Белая Борода. Я оруженосец графини Трифальди, называемой иначе дуэньей Долоридой. От имени ее имею передать следующее поручение вашему величию: не будет ли угодно великолепию вашему дать ей разрешение явиться сюда и рассказать вам о постигшей ее беде, одной из самых необычайных и удивительных, какую наиболее мрачное воображение в мире не могло бы себе представить. Но прежде всего она желала бы знать, находится ли тут, в замке у вас, доблестный, никем не побежденный рыцарь Дон Кихот Ламанчский, отыскивая которого, она, воздерживаясь от всякой пищи, прошла пешком из королевства Кандая до ваших владений, что должно и может быть приписано лишь чуду или же силе волшебства. У ворот этой крепости, или загородного дома, ждет она вашего разрешения войти сюда. Я кончил.
Проговорив это, он закашлялся и, проведя обеими руками по своей бороде сверху вниз, стал спокойно ждать ответа герцога, который сказал ему:
- Добрый оруженосец Трифальдин Белая Борода! Давно уже имеем мы сведения о несчастии, постигшем сеньору графиню Трифальди, которая благодаря волшебникам вынуждена называться дуэньей Долоридой. Вы можете сказать ей, изумительный оруженосец, чтобы она вошла сюда, к нам, и что здесь находится доблестный рыцарь Дон Кихот Ламанчский, от великодушного образа мыслей которого она может с полной уверенностью ждать себе всякой помощи и всякого покровительства. Вы можете сказать ей также от моего имени, что, если бы она нуждалась и в моем покровительстве, я не откажу в нем, так как оказывать его меня обязывает рыцарское мое звание, нося которое я должен покровительствовать всякого рода женщинам, и в особенности дуэньям и вдовам, обиженным и униженным, к каким должна принадлежать и ее сиятельство графиня.
Услыхав это, Трифальдин преклонил колено до земли, затем, дав знак флейтисту и барабанщикам снова заиграть, при тех же звуках и той же походкой, какой вошел, он удалился из сада, оставив всех в изумлении от его появления и вида. Обернувшись к Дон Кихоту, герцог сказал:
- Наконец, знаменитый рыцарь, мрак злобы и невежества не может заслонить и омрачить блеск доблести и добродетели. Говорю это к тому, что не успела еще ваша доброта пробыть и недели в этом замке, как уже являются искать вас из далеких стран - не в каретах и не на верблюдах, а пешком и постясь, - огорченные и униженные, уверенные, что найдут в этой могучей руке избавление от их горестей и страданий благодаря подвигам, слава о которых распространилась по всей земной поверхности.
- Я бы желал, сеньор герцог, - ответил Дон Кихот, - чтобы здесь присутствовал тот благословенный церковник, который в прошлый раз за обедом выказал столько злобы и нерасположения к странствующим рыцарям. Теперь он собственными глазами мог бы убедиться в том, нужны ли эти рыцари миру или нет. По крайней мере он мог бы, так сказать, осязать руками ту истину, что безгранично огорченные и безутешные во всех важных случаях и огромных несчастьях не идут искать помощи в домах ученых, или у сельских дьячков, ни у рыцаря, никогда не выезжавшего из пределов своего местечка, ни у праздного придворного, который охотнее занимается собиранием новостей, чтоб их всюду разнести и пересказать, а не стремится совершить такие поступки и подвиги, о которых другие могли бы рассказывать и их описывать. Поддержку в горестях, помощь в несчастье, покровительство девушкам, утешение вдовам ни у кого не найти в такой степени, как у странствующих рыцарей, и за то, что я один из них, я возношу бесконечную благодарность небу и приветствую всякие труды и тревоги, которые могут встретиться мне при выполнении столь почетного призвания. Пусть же идет эта дуэнья и просит все, что желает, потому что я добуду ей исцеление от ее бед силой руки моей и отважной решимостью мужественного моего сердца.