Часть вторая. Глава XXIII. Об изумительных вещах, о которых превзошедший себя Дон Кихот рассказал, будто он их видел в глубокой пещере Монтесинос, но невероятность и необъятность которых дает повод считать это приключение апокрифическим

Было около четырех часов пополудни, когда солнце, прикрытое облаками, с умаленным светом и слабыми лучами, позволило Дон Кихоту, не томясь зноем, рассказать своим двум благородным слушателям то, что он видел в пещере Монтесинос, и он начал свой рассказ следующим образом:

- На двенадцатой или четырнадцатой сажени глубины этого подземелья по правую руку есть выем и достаточное место для того, чтобы там вместилась большая повозка, запряженная мулами. Слабый луч светит туда издали из нескольких трещин или дыр, выходящих на поверхность земли. Этот выем или местечко я увидел в то время, когда я уже устал и мне надоело, вися на веревке привязанным к ней, спускаться вниз в это темное пространство, не имея верной и определенной дороги перед собой, и потому я решил войти в это углубление и там немного отдохнуть. Я закричал вам, прося не спускать больше веревки, но, должно быть, вы меня не слышали. Тогда я собрал всю веревку, которую вы продолжали спускать, и, сложив ее в винтообразную кучу, сел на нее задумчивый, размышляя, что мне делать, чтобы достигнуть до дна, не имея уже ни малейшей поддержки. Среди этих размышлений и этого смущения вдруг, помимо моей воли, на меня напал глубокий сон. И когда я менее всего этого ждал, не знаю, как и почему, я проснулся и очутился среди самого прекрасного, приятного и очаровательного луга, какой может создать природа или могла бы вообразить себе наиболее яркая человеческая фантазия. Я раскрыл глаза, протер их и увидел, что не сплю, а в самом деле бодрствую. Тем не менее я ощупал себе голову и грудь, чтобы убедиться, я ли это сам, который нахожусь здесь, или же какой-нибудь суетный, подложный призрак. Но осязание, чувство и связные размышления, которые я делал про себя, все это подтверждало, что я был там такой же, какой я теперь перед вами. Вдруг глазам моим представился королевский великолепный дворец, или алькасар {Alcazar - укрепленный замок, и в поэзии - королевский дворец или замок.}, стены которого казались сделанными из прозрачного, чистого хрусталя, и когда раскрылись две большие створчатые половинки его дверей, я увидел, что из них выходит и направляется ко мне почтенный старец, одетый в отливающую в фиолетовый цвет мантию из байки, которую он волочил за собой по земле. Грудь и плечи его были покрыты широкой повязкой из зеленого атласа, какие носят члены университетов. На голове у него была черная миланская шапочка, и белоснежная борода спускалась ему на грудь. Он не имел при себе никакого оружия, а только держал в руках четки, шарики которых были больше грецких орехов, а каждый десятый шарик - величиной со страусовое яйцо. Осанка, походка, важный и почтенный вид старика,- все это порознь и вместе взятое удивило и изумило меня. Он подошел ко мне, и первое, что сделал, было - крепко поцеловать меня, и тотчас же он сказал:

"Долгие века уже, доблестный рыцарь Дон Кихот Ламанчский, мы, пребывающие в этом очарованном уединении, наделялись видеть тебя здесь, чтобы ты мог поведать миру, что заключает и таит в себе эта глубокая пещера, называемая пещерой Монтесинос, в которую ты спустился, - подвиг, предназначавшийся только лишь твоему непобедимому мужеству и твоей изумительной доблести. Идем со мной, светлейший сеньор, я хочу показать тебе чудеса, что хранит в себе прозрачный этот дворец, которого я и есть алкайд и бессменный главный страж, потому что я сам Монтесинос, именем которого названа эта пещера" {Montesinos - как о том повествуется в древних испанских рыцарских романсах - был сын графа Гримальтоса, одного из паладинов при дворе Шарлеманя, несправедливо обвиненного в измене графом Томильясом и изгнанного из своего отечества. Когда он бежал с женой через горы, у них родился сын Монтесинос, названный так потому, что он родился в горах (montes). Ребенок был взят на воспитание отшельником и до 15 лет прожил в уединении, после чего он поехал в Париж. Встретив здесь предателя Томильяса, он убил его в присутствии короля; и, после того как невинность отца его была доказана, этот последний снова был призван ко двору. Сделавшись одним из двенадцати пэров Франции, Монтесинос женился на владетельнице замка Рочафрида, знатной испанке Розафлориде, и жил счастливо с ней в ее замке, развалины которого существуют и теперь близ пещеры Монтесинос. В настоящее время эта пещера, имеющая до 30 сажень глубины, посещается довольно часто, пастухи прячутся в нее от стужи и плохой погоды.}.

Не успел он мне сказать, что он Монтесинос, как я спросил его, правда ли то, что рассказывают там, на земле, будто он вырезал маленьким кинжалом сердце из груди своего большего друга Дурандарте и отнес это сердце сеньоре Белерме, как о том просил его Дурандарте перед смертью {Дурандарте - двоюродный брат Монтесиноса и брат графа Дирлоса, тоже одного из героев Карловинской эпопеи. Он был убит в сражении при Ронсевалеи, по словам испанских романсов, умирая на руках Монтесиноса, умолял его вырезать у него из груди сердце и отнести его сеньоре Белерме.}. Он ответил мне, что все это верно, за исключением кинжала, потому что это был не кинжал и не маленький, а ручной стилет острее шила.

- Должно быть, - сказал тогда Санчо, - стилет этот был от Рамона де Осеса, что в Севилье.

- Не знаю, - продолжал Дон Кихот, - но навряд ли он мог быть от этого оружейника, потому что Рамон де Осес жил чуть ли не вчера, а событие в Ронсевале, где случилось это несчастие, произошло много лет тому назад; впрочем, эта справка не имеет никакой важности: она не изменяет и не нарушает истины и хода истории.

- Совершенно верно, - сказал двоюродный брат, - продолжайте ваш рассказ, милость ваша Дон Кихот, я слушаю вас с величайшим удовольствием в мире.

- Не с меньшим удовольствием рассказываю и я, - ответил Дон Кихот,- итак, говорю, что почтенный Монтесинос повел меня в хрустальный дворец, где в зале нижнего этажа, донельзя прохладной, всей алебастровой, стояла мраморная гробница необычайно искусной работы. Поверх гробницы лежал рыцарь, распростертый во весь рост, не из бронзы, мрамора или яшмы, как это обыкновенно бывает на других гробницах, а из настоящей плоти и костей. Правая его рука (которая, как мне показалось, несколько покрыта волосами и мускулистая, - признак того, что хозяин ее обладает большой силой) лежала у него на области сердца; и прежде чем я обратился с вопросом к Монтесиносу, он, заметив удивление мое при виде человека, лежавшего на гробнице, сказал:

"Это мой друг Дурандарте, цвет и зеркало влюбленных и доблестных рыцарей своего времени. Его держит здесь заколдованным, как и меня и многих других рыцарей, сеньор Мерлин, этот французский волшебник, про которого говорят, что он был сыном дьявола, но я думаю, что он им не был, а как принято говорить, знал немного больше, чем дьявол. Как и почему он нас очаровал, никому не известно, и он откроет это, когда настанет тому время, - а настанет оно, как мне кажется, уже скоро. Изумлен я вот чем: я так же верно знаю, как и то, что теперь день, что Дурандарте умер у меня на руках и, когда он испустил последнее дыханье, я вынул собственноручно у него из груди его сердце; поистине оно, должно быть, весило фунта два, потому что, как говорят естествоиспытатели, кто имеет большое сердце - одарен большим мужеством, чем тот, у кого оно маленькое {Не таково мнение Плиния; он говорит, наоборот, что животные, у которых большое сердце, как, например, заяц, осел, мышь, - трусливы, в то время как те, у которых сердце маленькое, как, например, лев, - очень храбры.}. Но раз это так и рыцарь этот действительно умер, - как же может быть, что он жалуется и вздыхает время от времени, как будто он живой?"

Когда Монтесинос сказал это, несчастный Дурандарте громким голосом вскрикнул:

О кузен мой Монтесинос!

Шлю последнюю вам просьбу:

Лишь закроет смерть мне очи

И душа покинет тело,

Отнесите к ней - к Белерме -

Тотчас же мое вы сердце,

Из груди его мне вынув

Иль кинжалом, иль мечом.

Услышав это, почтенный Монтесинос встал на колени перед несчастным и со слезами на глазах сказал:

"Давно уже, сеньор Дурандарте, дорогой мой двоюродный брат, исполнил я то, что вы мне приказали в злополучный день нашей гибели: я вынул у вас сердце, сделав это как можно лучше, не оставив ни малейшей частицы его у вас в груди; я его вытер кружевным платочком и во весь дух уехал с ним во Францию, сначала уложив вас в недрах земли с такими обильными слезами, что их хватило бы обмыть мне руки и смыть с них кровь, которой они покрылись, когда я рылся у вас во внутренностях. И в виде еще большего подтверждения, двоюродный брат души моей, скажу, что в первом же местечке, куда я приехал после Ронсеваля, я посыпал немного солью ваше сердце, чтобы оно не пахло дурно и, если не свежее, по крайней мере хоть сухое предстало перед очами сеньоры Белермы, которую вместе с вами, со мной, с вашим оруженосцем Радианом и с дуэньей Рюидерой и ее семью дочерьми, двумя ее племянницами и многими другими из ваших знакомых и друзей, нас держит здесь очарованными мудрый Мерлин уже долгие годы, и хотя прошло более пятисот лет, никто из нас еще не умер. Только нет уже Рюидеры и ее дочерей и племянниц, так сильно плакавших, что, должно быть, из сострадания к ним, Мерлин превратил их во столько же лагун, называемых теперь в стране живых и в провинции Ламанча лагунами Рюидера; семеро из них принадлежат испанским королям, а два озера - рыцарям святейшего ордена, который называют орденом Сан-Хуана {Орден этот имел много поместий в Ламанче, в том числе и село Рюидера.}. Гадиана, ваш оруженосец, также оплакивавший несчастие ваше, был превращен в реку, названную его именем, и, когда она пробралась на поверхность земли и увидела солнце другого неба, ею овладело сильнейшее горе, так как она удалялась от вас, и поэтому она вновь погрузилась в недра земли. Но невозможно совершенно изменить естественное свое течение, вот почему время от времени она выходит наружу и показывается там, где солнце и люди ее видят {У Гадианы течение изменчивое, отклоняющееся. Пройдя Аргамасилью, река эта углубляется в землю и течет под землей около 20 миль, затем выходит опять на поверхность между Вилларубио и Дэмиэлем в виде двух озер, которые называют Los ojos de Guadiana ("глаза Гадианы").}. В нее вливают свои воды упомянутые озера, и с ними и многими другими, которые еще вливаются в нее, она, величественная и пышная, входит в Португалию. Но тем не менее, где бы река эта не текла, всюду носит она с собою грусть и печаль и не заботится о том, чтобы растить в своих водах вкусных и ценных рыб, а только лишь грубых и безвкусных, вовсе не похожих на рыб золотого Тахо. И то, что я теперь вам говорю, о двоюродный мой брат, я говорил вам уже много раз, но так как вы не отвечаете мне, я боюсь, что вы не верите мне или не слышите меня, и это так меня огорчает, как одному богу известно. Некоторую новость хочу я вам теперь сообщить, которая, если и не облегчит вашей скорби, но ни в каком случае не увеличит ее. Знайте же, что здесь перед вами (откройте ваши глаза - и вы увидите его) тот великий рыцарь, о котором мудрый Мерлин столько пророчествовал, тот самый Дон Кихот Ламанчский, говорю я, что снова и с большей пользой, чем в былые века, воскресил уже забытое в нынешние времена странствующее рыцарство, и, может быть, благодаря ему и с его помощью, с нас будут сняты чары, так как великие подвиги предназначены для великих людей!"

"А если б это и не было так, - ответил достойный жалости Дурандарте слабым, чуть слышным голосом, - если б это и не было так, о двоюродный брат мой, я скажу: терпение и перетасуйте карты". И, повернувшись на другой бок, он вернулся к своему привычному молчанию, не говоря больше ни слова.

В это время послышался громкий плач и рыдания, сопровождаемые глубокими вздохами и тяжелыми стонами. Я повернул голову и сквозь хрустальные стены увидел, как по другому залу проходила процессия, состоявшая из двух рядов прекраснейших молодых девушек, одетых в траур, с белыми тюрбанами на голове по турецкому обычаю. В конце шествия и замыкая его, шла дама, которая и казалась ею по своей степенности, тоже одетая вся в черное, с белой вуалью, такой широкой и длинной, что она целовала землю. Тюрбан, надетый на ее голове, был вдвое выше самого высокого из всех остальных тюрбанов; брови ее были сросшиеся, нос немного плоский, рот большой, но губы алые; ее зубы, которые иногда обнажались, казались редкими и неровными, хотя они были белые, как очищенный миндаль. В руках она держала тонкий полотняный платок, а в нем - насколько я мог разглядеть - мумиеобразное сердце, так оно высохло и съежилось. Монтесинос сказал мне, что все участвующие в процессии - слуги Дурандарте и Белермы, которые были очарованы здесь вместе со своими господами, а та, в чьей руке завернутое в полотняный платок сердце,- сеньора Белерма. Четыре дня в неделю она со своими девушками устраивает такое шествие, и они поют, или, точнее говоря, рыдают надгробные песни над трупом и над несчастным сердцем двоюродного брата. "Если же она мне показалась несколько некрасивой или не такой красивой, как про нее шла слава, - продолжал Монтесинос, - причиной тому плохие ночи и еще худшие дни, которые она проводит в этом очаровании, что можно видеть по большим кругам под ее глазами и болезненному цвету ее лица. Эта желтизна его и синева под глазами не происходят от месячного недомогания, обычного женщинам, так как уже много месяцев и даже лет этого недомогания у нее не было и даже не появлялось у ее дверей, - а от мук, испытываемых ее сердцем из-за того другого сердца, которое она постоянно держит в руках и которое воскрешает и возобновляет в ее памяти несчастье злополучного ее возлюбленного. И если бы не это, едва ли могла бы сравниться с нею по красоте, изяществу и уму великая Дульсинея Тобосская, столь прославленная во всех здешних местах и даже во всем мире".

"Довольно, сеньор дон Монтесинос, - сказал я тогда, - рассказывайте, милость ваша, историю свою как следует; вы ведь знаете, что всякое сравнение ненавистно, и потому незачем и сравнивать кого бы то ни было с кем бы то ни было. Несравненная Дульсинея Тобосская есть то, что она есть, а сеньора донья Белерма то, что она есть и была, - и все тут".

На это он ответил мне:

"Сеньор Дон Кихот, да простит мне ваша милость, так как я признаю, что был неправ и нехорошо сказал, говоря, что сеньора Дульсинея едва ли сравнится с сеньорой Белермой, потому что с меня было достаточно подметить, не знаю по каким признакам, что вы, ваша милость, ее рыцарь, для того чтобы я скорее прикусил себе язык, чем сравнил ее с кем бы то ни было, разве только с самим небом".

Это удовлетворение, данное мне великим Монтесиносом, успокоило мое сердце от испытанного им потрясения, когда я услышал, что сеньору мою сравнивают с Белермой.

- А я так удивляюсь, - сказал Санчо, - как это ваша милость не накинулась на старикашку, не перемолола ему ребра пинками и не вырвала у него всю бороду до последнего волоска.

- Нет, Санчо, друг, - ответил Дон Кихот, - мне не приличествовало так поступать, потому что все мы обязаны выказывать уважение старикам, хотя бы они и не были рыцарями, а в особенности если они рыцари, да к тому же еще очарованы. Я хорошо знаю, что мы не остались в долгу друг у друга и по другим многим вопросам и ответам, которыми мы с ним обменялись.

Тогда двоюродный брат заметил:

- Не знаю, сеньор Дон Кихот, как вы, ваша милость, в такое короткое время, которое вы пробыли там, внизу, видели столько вещей и так много говорили и отвечали.

- Как давно я спустился в пещеру? - спросил Дон Кихот.

- Не многим больше часа, - ответил Санчо.

- Этого быть не может, - возразил Дон Кихот, - потому что при мне там наступила ночь и настало утро, и три раза вновь наступала ночь и сменялась она утром, так что, по моему счету, я три дня пробыл в тех отдаленных и скрытых от наших глаз местах.

- Мой господин, должно быть, говорит правду, - сказал Санчо, - так как если все случившееся с ним случилось путем волшебства, быть может, то, что нам кажется час, там кажется словно три дня и три ночи.

- Так оно, должно быть, и есть, - ответил Дон Кихот.

- И вы, ваша милость сеньор мой, ели что-нибудь во все это время? - спросил двоюродный брат.

- Ни одной крохи не было у меня во рту, - ответил Дон Кихот, - и я и не был голоден, даже и не думал им быть.

- А очарованные едят? - спросил двоюродные брат.

- Не едят, - ответил Дон Кихот,- они и не имеют твердых испражнений, хотя полагают, что у них растут ногти, борода и волосы.

- Быть может, очарованные спят, сеньор? - спросил Санчо.

- Конечно, нет, - ответил Дон Кихот, - по крайней мере в те три дня, которые я провел с ними, никто из них не закрыл глаза, так же как и я.

- Сюда как раз кстати, - сказал Санчо, - подходит пословица: "Скажи мне, с кем ты водишься, и я скажу тебе, кто ты такой". Ваша милость водилась с очарованными, которые не едят и не спят, и что же тут удивительного, если вы не ели и не спали, пока были в их обществе? Но простите мне, ваша милость сеньор мой, если я скажу, что из всего, что вы нам сообщили, побрал бы меня бог, - только что хотел сказать, побрал бы меня черт,- я ни одному слову не верю.

- Как не верите? - воскликнул двоюродный брат. - Неужели же сеньор Дон Кихот лжет? Если б даже он и захотел это сделать, у него не было бы времени изобрести и сочинить этот миллион лжи.

- Я и не думаю, чтобы мой господин лгал, - ответил Санчо.

- А если нет, что же ты думаешь? - спросил Дон Кихот.

- Я думаю, - ответил Санчо, - что этот Мерлин или эти волшебники, которые очаровали всю ораву, о которой ваша милость говорит, будто вы ее видели и разговаривали с ними там, внизу, начинили вам голову или память всеми этими пустяками, которые вы нам рассказали, и всем тем, что вам еще осталось рассказать.

- Все это могло бы быть, Санчо,- ответил Дон Кихот, - но этого не было, потому что то, что я рассказал, я видел моими собственными глазами и осязал моими собственными руками. Но что скажешь ты, когда я сообщу теперь, что среди бесчисленного множества других вещей и чудес, которые мне показывал Монтесинос (и которые я на досуге и в свое время расскажу тебе в продолжение нашего путешествия, потому что не все они здесь уместны), он указал мне на трех крестьянок, скакавших и прыгавших как козы по восхитительным тем лугам? Едва я взглянул на них, как в одной из них узнал Дульсинею Тобосскую, а в остальных двух - тех самых крестьянок, которые сопровождали ее и с которыми мы говорили при выезде из Тобосо. Я спросил Монтесиноса: знает ли он их? Он мне ответил, что нет, но предполагает, что, должно быть, это какие-нибудь знатные очарованные сеньоры, потому что они лишь несколько дней тому назад появились на этих лугах, и чтобы я не удивлялся этому, так как и многие другие очарованные сеньоры прежних и настоящих времен находятся здесь в разных и странных образах и в числе их он узнал королеву Хиневру и ее дуэнью Кинтаньону, которая наливала вино Ланселоту, когда он вернулся из Бретании.

Когда Санчо Панса услышал, что господин его говорит таким образом, ему казалось, что он или сойдет с ума, или умрет от смеха, так как, зная правду относительно мнимого очарования Дульсинеи, - дело, в котором он разыграл роль чародея и единственного свидетеля, - он окончательно понял, что господин его несомненно не в своем уме и в полном смысле слова сумасшедший. Итак, он сказал ему:

- При плохих обстоятельствах, в еще худшее время и в злосчастный день вы, милость ваша дорогой хозяин мой, спустились вниз, в другой мир и в недобрую минуту встретились там с сеньором Монтесиносом, который нам вернул вас в таком измененном виде. Здесь, у нас, ваша милость была в полном своем рассудке, каким вам его дал Бог, и вы говорили изречения и давали советы на каждом шагу, не то что теперь, когда вы

рассказываете величайшие бессмыслицы, какие только можно вообразить себе.

- Так как я тебя знаю, Санчо, - сказал Дон Кихот, - я не обращаю внимания на твои слова.

- Как и я на слова вашей милости,- возразил Санчо, - хотя бы вы и побили меня или убили за то, что я сказал или еще скажу, если вы не исправите или не измените свои. Но скажите мне, милость ваша, теперь, когда мы с вами в мире, как и почему вы узнали сеньору, нашу госпожу? И если вы с нею разговаривали, что она вам сказала и что ответила вам?

- Узнал я ее потому, - заявил Дон Кихот, - что на ней была та же одежда, как и тогда, когда ты мне ее показал. Я заговорил с ней, но она не ответила мне ни слова, напротив, обернулась ко мне спиной и так быстро убежала, что ее не настигла бы и стрела. Я хотел догнать ее и сделал бы это, если бы Монтесинос не посоветовал мне не давать себе такого труда, так как он будет напрасным, тем более что приближался час, когда я должен был выйти из пещеры. Он сказал мне также, что с течением времени мне будет сообщено, как снять чары с него, Белермы, Дурандарте и всех тех, которые там находились. Но больше всего огорчило меня из тех вещей, которые я там видел и подметил, то, что, пока Монтесинос мне это говорил, вдруг незаметно для меня подошла одна из двух спутниц несчастной Дульсинеи и с глазами, полными слез, тихим и печальным голосом сказала: "Моя сеньора Дульсинея Тобосская целует руки вашей милости, просит милость вашу сообщить, как вы себя чувствуете, и, будучи в большой нужде, вместе с тем умоляет вашу милость самым неотступным образом, не соблаговолите ли вы дать ей взаймы под залог вот этой канифасовой новой юбки, которая у меня в руках, полдюжины реалов или сколько у вас при себе найдется, потому что она дает слово вернуть вам их как можно скорее". Подобное послание удивило и смутило меня, и, обратившись к сеньору Монтесиносу, я спросил его: "Возможно ли, сеньор Монтесинос, чтобы очарованные знатные сеньоры терпели нужду?". На это он ответил мне: "Поверьте, милость ваша сеньор Дон Кихот Ламанчский, то, что называют нуждой, встречается всюду, распространяется на всех, застигает всех и не щадит и очарованных, а раз сеньора Дульсинея Тобосская посылает просить эти шесть реалов и дает залог, который, по-видимому, стоит того, вам остается только послать ей деньги, так как не подлежит сомнению, что она находится в очень стесненном положении".

"Залога я не возьму, - ответил я, - но не могу дать и того, что она просит, потому что у меня всего четыре реала". И я отдал ей эти последние (это были те самые, что ты, Санчо, дал мне на днях, чтобы подать милостыню бедным, которых мы встретим на дороге) и сказал: "Сообщите, друг мой, вашей сеньоре, что я огорчен до глубины души ее стесненным положением и желал бы быть Фукаром {Фуггеры (по-испански Fucares) были Ротшильды того времени. Родом из Швейцарии, они основались в Аугсбурге в середине XV в. и были очень влиятельными и значительными банкирами и финансистами. Подобно Медичи, они оказывали покровительство искусству и литературе. Они помогали Карлу V в его войнах и были приглашены им открыть отделение своего дома и в Испании. Здесь им были даны богатые монополии, например серебряные руды в Орнатосе и Гадалканале, ртутные в Альмадене и др. Но два самых известных из семьи этой в Испании были Маркое и Кристобаль Фукары, по имени которых названа улица в Мадриде, где они жили. Богатство Фукаров сделало имя их нарицательным: быть Фукаром означало то же, что быть Крезом.}, чтобы помочь ей, и прошу передать, что я не могу и не должен чувствовать себя здоровым, когда я лишен возможности наслаждаться лицезрением ее и ее рассудительным разговором, и что я как можно настоятельнее умоляю милость ее, не будет ли ей благоугодно дозволить повидаться с нею и приветствовать ее этому пленному ее слуге и истомленному дорогой рыцарю? Скажите ей также, что, когда она меньше всего будет этого ждать, она услышит, что я дал клятву и обет, подобный тому, который дал маркиз Мантуанский, желая отомстить за племянника своего Бальдуина, когда он его нашел умирающим в горах, а именно: он клялся не есть хлеба на скатерти со многими пустяковинами, которые он добавил к этому, пока не отомстит за него. И так поступлю и я: не дам себе покоя и объезжу все семь частей света более старательно, чем это сделал инфант дон Педро Португальский {Дон Педро Португальский, брат Энрико Мореплавателя, в 1424 г. отправился в путешествие и посетил все известные тогда государства Востока. Книга о его путешествии была переведена на испанский в 1595 г.}, пока я не сниму с нее очарования.

"Все это и еще более того милость ваша обязана сделать для моей сеньоры", - ответила мне девушка и, взяв четыре реала, вместо того чтобы сделать мне реверанс, она сделала прыжок в воздух ровно в два аршина вышины.

- Святой боже, - громким голосом воскликнул тогда Санчо, - возможно ли, чтобы нечто такое происходило на свете и волшебники и волшебства имели такую силу, чтобы здравый ум моего господина превратился в столь нелепое безумие? О сеньор, сеньор, именем Бога прошу вас, подумайте о себе, милость ваша, придите в себя ради своей чести и не верьте в этот вздор, который расстроил и расслабил вам рассудок.

- Оттого что ты, Санчо, меня очень любишь, ты так и говоришь, - сказал Дон Кихот, - и так как ты неопытен в делах мира, всякая вещь, сопряженная с затруднениями, кажется тебе невозможной. Но настанет время, как я уже говорил, и я скажу тебе кой-что из того, что я видел там, внизу, и из-за этих вещей ты поверишь и тому, что я теперь рассказал и истина которых не подлежит ни возражению, ни оспариванию.