Часть вторая. Глава LXIII. О беде, случившейся с Санчо Пансой при посещении галер, и новое приключение прекрасной мавританки

Размышлял Дон Кихот над ответом очарованной головы очень усиленно, но ни одно из этих размышлений не раскрыло ему обмана, а все они сосредоточивались лишь на обещании, которое он считал достоверным, о снятии чар с Дульсинеи. Отсюда он исходил и снова возвращался сюда, радуясь про себя в надежде скоро увидеть исполнение этого обещания. А Санчо, как было сказано, хотя и ненавидел губернаторство, тем не менее чувствовал желание снова повелевать и видеть, что ему повинуются, - такую уж беду ведет за собою власть, хотя бы она была лишь шуточная.

Наконец после обеда хозяин дома дон Антонио Морено и его два друга, а также Дон Кихот и Санчо отправились осматривать галеры, Куатральбо, извещенный о посещении двух знаменитостей, Дон Кихота и Санчо, был рад их видеть; и лишь только они прибыли на берег, как все тенты на галерах были подняты и раздались звуки горн. Тотчас же спустили на воду шлюпку, устланную богатыми коврами и подушками из красного бархата. И лишь только вступил в нее Дон Кихот, как с борта главной галеры раздался пушечный выстрел, так же как и с остальных галер, и, когда Дон Кихот поднялся по трапу с правой стороны, вся команда приветствовала его, как тогда было в обычае приветствовать знатных лиц при их появлении на галерах, троекратным возгласом: "У, у, у!" - Куатральбо или генерал, потому что мы будем так называть его, а он был знатный кабальеро родом из Валенсии, подал руку Дон Кихоту и, обняв его, сказал:

- Сегодняшний день я отмечу белым камнем, так как это, думается мне, один из лучших дней во всей моей жизни, потому что я сегодня увидел сеньора Дон Кихота Ламанчского; этот день и эта отметка будут всегда напоминать нам, что в нем сосредоточивается и заключается вся доблесть странствующего рыцарства.

Дон Кихот ответил в не менее любезных выражениях, чрезвычайно обрадованный тем, что его принимают с таким почетом. Все они вошли на корму, которая была богато разукрашена, и сели на боковых скамейках. Боцман {Comitre - начальник над галерными невольниками.} прошелся по шкафуту {Crujia - проход по борту, идущий с носа до кормы корабля между скамейками для гребцов. Здесь находились низшие офицеры и матросы, приставленные к парусам.} и дал свистком сигнал команде снять одежду {Fuera ropa! - приказ, даваемый гребцам подготовительно к тому, чтобы они взялись за весла. Галерные невольники были приучены работать на веслах голые по пояс.}, что и было исполнено мгновенно. Увидав столько голых людей, Санчо был поражен и еще более поразился, когда увидел, что натянули тент с такой быстротой, что ему показалось, будто все черти были там на работе. Но это было лишь сладким тортом и пряниками по сравнению с тем, что я сейчас скажу. Санчо сидел на кормовом столбе {Estanterol (итал.).}, на штирборте {Штирборт - правая сторона судна.}, рядом с крайним гребцом {Junto al espaldar do la mana derecha. Espalder - один из двух отдельных гребцов, сидевших выше всех остальных на маленьких скамейках спиной к корме и производивший первый удар веслом.}, который, уже наученный, что ему делать, схватил его и поднял на руки; и тогда вся команда, уже на ногах и наготове, начиная с штирборта, стала передавать его из рук в руки, и он перелетал с такой быстротой со скамьи на скамью, что у бедного Санчо потемнело в глазах, и он, несомненно, подумал, что его уносят самые настоящие дьяволы; и они не остановились, пока не переправили его по всему бакборту {Бакборт - левая сторона судна.} и снова не доставили на корму.

Бедняга был весь измят, задыхался, обливался потом и не мог понять, что такое случилось с ним. Дон Кихот, видевший полет без крыльев Санчо, спросил генерала, в обычае ли у них проделывать такого рода церемонии со всеми теми, кто в первый раз посещает галеры; потому что, если, быть может, оно действительно так, он не намерен подчиняться этому обычаю, не желает проделывать такого рода упражнения и клянется именем Бога, что, в случае если кто-нибудь подойдет к нему, чтобы схватить его и принудить летать, он ударом ноги выбьет из него душу. И, говоря это, он встал и взялся за рукоять меча. В это мгновение спустили тент и с сильнейшим шумом уронили реи вниз. Санчо подумал, что небо соскочило со своих петель и обрушивается ему на голову, и, опустив ее в страшном испуге, он ее спрятал между ногами. И Дон Кихоту это тоже не нравилось, потому что и он вздрогнул, втянул в себя плечи и побледнел. Команда подняла рею с той же быстротой и тем же грохотом, с каким она ее спустила, делая все это молча, точно у них не было ни голоса, ни дыхания. Боцман дал знак поднять якорь и, вскочив в проход между скамейками, засмоленным ремнем или плетью из бычачьих жил принялся стегать по плечам команду, и мало-помалу галера стала подвигаться в море. Когда Санчо увидел столько красных ног (такими он счел весла), он подумал про себя: "Вот это действительно волшебство, а не то, о чем говорит мой господин. В чем же провинились эти несчастные, что их так бьют? И каким образом этот один человек, расхаживающий здесь, посвистывая, имеет дерзость стегать столько людей? Теперь я скажу, что это ад или по меньшей мере чистилище".

Дон Кихот, видевший с каким вниманием Санчо всматривается в то, что происходило кругом, сказал ему:

- Ах, Санчо, друг! И как бы живо и с каким малым трудом ты мог, если бы пожелал, обнажить тело свое с поясницы и, поместившись среди этих сеньоров, покончить со снятием чар с Дульсинеи! Ведь среди страданий и мук столь многих, ты не почувствовал бы так сильно своего страдания. Сверх того, могло бы случиться, что мудрый Мерлин счел бы каждый из этих ударов, оттого что он нанесен такой мощной рукой, за десять из тех, которые в конце концов тебе придется же нанести себе.

Генерал только что хотел спросить, что это за такие удары и что это за снятие чар с Дульсинеи, когда один матрос сказал:

- С Монхуича {Monjukh - крепость на возвышенности с правой стороны Барселоны, была весьма хорошей сторожевой башней, откуда издали видно было приближение корсаров.} дают сигнал, что на море видно весельное судно, идущее с западной стороны.

Услыхав это, генерал вскочил на шкафут и крикнул:

- Гребите живее, дети мои, не дайте уйти судну! Это, должно быть, какой-нибудь бригантин {Bergantin - судно, по конструкции невысокое, с четырехугольным парусом и одной мачтой, скорее быстроходное, чем боевое. Галеры поднимались куда выше над уровнем воды и не имели четырехугольных парусов.} алжирских корсаров, о котором нам дают сигнал с крепости.

Остальные три галеры подошли к главной, чтоб узнать, какие будут даны приказания. Генерал велел двум галерам выйти в море, а он на двух остальных будет держаться берега, потому что таким образом корсарское судно не ускользнет от них. Команда налегла на весла и так бешено двинула вперед галеры, что, казалось, они летели. Те, которые вышли в открытое море, увидели на расстоянии двух миль судно и по виду его заключили, что оно четырнадцати- или пятнадцативесельное, и на самом деле оно так и было. Лишь только судно заметило галеры, оно стало убегать, рассчитывая и надеясь уйти благодаря быстрому своему ходу. Но бригантину не повезло, так как главная галера была одним из самых быстроходных судов, которые когда-либо плавали в море, и поэтому она стала так живо настигать его, что бывшие на бригантине ясно поняли, что они не могут спастись. Убедившись в том, арраес {Командир алжирского судна.} приказал экипажу бросить весла и сдаться, чтобы не раздражать начальника, командовавшего галерами. Однако судьба, направлявшая дело иначе, распорядилась так, что, когда главная галера подошла уже столь близко, что бывшие на бригантине могли слышать голоса кричавших им, чтобы они сдались, два торакиса {Toraqui и turco, по-видимому, одно и то же слово. Турки, как более воинственное племя, составляли боевой отряд на корсарских галерах; мавры и арабы были моряками, а христианские пленники - гребцами.}, или, иными словами, два пьяных турка, находившиеся на бригантине в числе других двенадцати турок, выстрелили из своих ружей и убили двух солдат, стоявших на баке {Arrumbadas - бастионы с каждой стороны бака или фор-кастеля, за прикрытием которых обыкновенно устанавливали отряд искусных и метких стрелков.} нашего корабля. Увидав это, генерал поклялся не оставить в живых ни одного из всех, кого он возьмет на судне, и, когда он яростно бросился на него в атаку, бригантин ускользнул у него из-под весел. Галера опередила бригантин на порядочное расстояние, и бывшие на судне увидели, что они погибли; пока галера поворачивала, они распустили парус и снова с парусом и на веслах пытались уйти. Но им не столько принесло пользы их старание, сколько навредила им их дерзость, так как главная галера настигла их, когда они прошли несколько больше чем полмили, и, сцепившись на абордаж, всех их взяли в плен живыми. В это время подошли остальные две галеры, и все четыре вместе с своей добычей вернулись к берегу, где громадная толпа народа поджидала их, желая посмотреть, что они везут. Генерал бросил якорь недалеко от берега, и, увидав, что на набережной стоит вице-король города, он приказал спустить на воду шлюпку, чтобы привезти вице-короля, и спустить рею, чтобы немедленно повесить арраеса и всех турок, взятых на бригантине, а было их около тридцати шести человек, все крепкие, здоровые люди, большая часть из них турецкие мушкетеры. Генерал спросил, кто из них арраес бригантина, и один из пленников ответил ему на испанском языке (потом выяснилось, что это был испанский ренегат):

- Этот молодой человек, сеньор, которого вы тут видите, наш арраес, - и он указал ему на одного из самых красивых и изящных юношей, какого только может себе нарисовать человеческое воображение. На вид ему, казалось, было не более двадцати лет. Генерал спросил его:

- Скажи мне, проклятая собака, что побудило тебя убить моих солдат, когда ты видел, что невозможно тебе уйти? Это ли уважение, которое оказывают главным галерам? Не знаешь ты разве, что безрассудность не есть доблесть? Сомнительные надежды могут побудить людей быть отважными, но не безрассудными.

Арраес хотел ответить, но генерал не мог выслушать его ответа, так как должен был встретить вице-короля, который уже сходил на галеру и вместе с ним кой-кто из его свиты и некоторые лица из города.

- У вас была удачная охота, сеньор генерал? - спросил вице-король.

- Такая удачная, - ответил генерал, - что ваше сиятельство увидит ее сейчас висящей на этой рее.

- Как так? - спросил вице-король.

- По той причине, - ответил генерал, - что они вопреки всякому закону и против всякого военного права и обычая убили двух моих солдат, из лучших, которые были на этих галерах, и я поклялся повесить всех, кого я возьму в плен, и в особенности этого юношу - арраеса бригантина.

И он указал ему на того, руки которого уже были связаны и на шее накинута веревка в ожидании грозившей ему смерти.

Вице-король посмотрел на юношу, и тот показался ему таким красивым, изящным и кротким, что красота юноши послужила ему в то мгновение рекомендательным письмом. Вице-король почувствовал желание спасти его от смерти, поэтому спросил его:

- Скажи мне, арраес, ты по происхождению турок, мавр или ренегат?

На это юноша ответил, тоже на испанском языке:

- Я ни турок, ни мавр и ни ренегат.

- В таком случае кто же ты? - сказал вице-король.

- Женщина-христианка, - ответил юноша.

- Женщина и христианка, в такой одежде и в такой должности? Всему этому можно скорей изумиться, чем поверить.

- Отложите, о сеньоры, - сказал юноша, - казнь мою; вы немного потеряете, отсрочив вашу месть, пока я не расскажу вам историю моей жизни.

Кто мог обладать столь жестким сердцем, которое не смягчилось бы от этих слов, или по крайней мере не захотел бы хоть выслушать то, что несчастный и достойный жалости юноша желал сообщить? Генерал сказал ему, пусть он говорит все что угодно, но не надеется добиться прощения за признанную его вину. Получив это разрешение, юноша начал так свой рассказ:

- Происходя от этого более несчастного, чем благоразумного народа, на который за последнее время пролилось целое море бедствий, я родилась дочерью мавританских родителей. Во время несчастия, постигшего наш народ, двое моих дядей увезли меня в Берберию, и мне нимало не помогло то, что я объявила себя христианкой, какою я на самом деле и есть, и не из числа притворных и кажущихся, а истинных католичек. Никакой не было мне пользы от того, что я открылась в этой истине лицам, которым был поручен надзор над исполнением нашего горького изгнания, и мои дяди тоже не захотели этому поверить, считая мои слова за ложь и выдумку, ради того чтобы остаться в стране, в которой я родилась. Итак, скорее силой, чем по доброй воле они увезли меня с собой. Мать моя была христианка, и отец, человек рассудительный, тоже ни более ни менее как христианин. Я с молоком матери всосала христианскую веру и была воспитана в хороших правилах. Ни этими своими правилами, ни по языку, как мне кажется, я не была похожа на мавританку. Рядом и одновременно с этими добродетелями - так как я их считаю таковыми - росла и красота моя, если только я обладаю красотой; и хотя моя осмотрительность и уединение были очень велики, все же, должно быть, не настолько, чтобы не имел возможности меня видеть один молодой кабальеро по имени дон Гаспар Грегорио, старший сын и наследник майората знатного кабальеро, имение которого было рядом с нашим местечком. Как он увидел меня, как нам удалось говорить друг с другом, как страстно влюбился он в меня и я была увлечена им, долго было бы рассказывать, и тем более в такое время, когда я боюсь, что скоро мне стянет горло жесткая веревка, угрожающая мне. Итак, я скажу только, что дон Грегорио пожелал сопровождать меня в нашем изгнании. Он смешался с маврами, ехавшими из других мест, так как очень хорошо знал мавританский язык, и во время путешествия подружился с моими двумя дядями, которые увозили меня с собой; потому что отец мой, благоразумный и предусмотрительный, лишь только услышал о первом королевском повелении о нашем изгнании из Испании, уехал из нашего местечка и отправился искать другое в чужих государствах, где бы мы могли приютиться. Он спрятал и зарыл большое количество жемчуга и драгоценных камней и несколько денег в золотых дублонах и крусадос {Crusado - старинная испанская монета золотом, серебром и медью времен Фердинанда и Изабеллы, стоящая около 7 песетас.} в месте, которое известно только мне одной. Он мне велел никоим образом не дотрагиваться до зарытого им сокровища, в случае если бы нас выслали в изгнание раньше, чем он вернется. Я так и сделала и, как уже говорила, уехала с моими дядями и другими родственниками и друзьями в Бер-берию, и место, где мы поселились, был Алжир, а это равнялось тому, как если б мы поселились в самом аду. До короля дошли слухи о моей красоте, и молва донесла ему о моем богатстве, что отчасти было для меня благополучием. Он призвал меня к себе, спросил, из какой я местности Испании и какие я привезла с собой деньги и драгоценности. Я ему сказала, из какого я местечка и что драгоценности и деньги там зарыты; но их можно добыть, если я сама вернусь за ними. Все это я сказала ему в надежде подействовать на его алчность так, чтобы он не увлекся моей красотой и не обратил на нее внимания. В то время как он вел со мной эти разговоры, пришли ему сообщать, что у меня есть спутник и это самый прекрасный и статный юноша, какого только можно представить себе. Я сейчас же поняла, что речь идет о доне Гаспаре Грегорио, красота которого превосходит самую величайшую красоту, какую только можно воспеть. Я смутилась при мысли об опасности, угрожавшей дону Грегорио, так как среди этих варваров-турок красивый мальчик или юноша больше ценится и ставится выше, чем женщина, как бы она ни была красива. Тотчас же король приказал, чтобы его привели к нему, потому что он желает его видеть, и спросил меня, правда ли то, что говорят об этом юноше. Тогда, словно по наитию свыше, я ответила, что да, правда; но только он должен знать, что это не юноша, а женщина, как и я, и что я умоляю его позволить мне пойти к ней и переодеть ее в свойственное ей платье, чтобы красота ее могла бы появиться во всем своем блеске и она с меньшим смущением предстала бы перед ним. Он сказал, чтобы я шла себе в добрый час, а на следующий день мы поговорим с ним, какие принять меры, чтоб я вернулась в Испанию и привезла зарытое там сокровище. Я поговорила с доном Грегорио, рассказала ему об угрожающей ему опасности, если он явится в мужском виде, переодела его мавританкой и в тот же вечер повела к королю, который, увидав его, пришел в восхищение и возымел намерение сохранить ее для подарка султану. А чтоб избежать опасности, которой она могла подвергнуться среди женщин его гарема, и боясь самого себя, он велел поместить ее в дом знатных мавританок, которые бы и присматривали, и ходили за ней, куда ее тотчас же и отвели. То, что мы оба почувствовали (так как я не могу отрицать, что люблю его), предоставляю судить тем, которые, любя, были вынуждены к разлуке. Вслед за тем король решил, чтобы я вернулась в Испанию на этом бригантине и чтобы меня сопровождали двое природных турок, те самые, которые убили ваших солдат. Со мною поехал также и этот испанский ренегат (и она указала на того, кто говорил первый), о котором я хорошо знаю, что он тайный христианин и ехал с более сильным желанием остаться в Испании, чем вернуться в Берберию. Остальная же команда бригантина - мавры и турки, и вся их обязанность - грести на веслах. Эти двое турок, алчные и дерзкие, не исполнили данного им приказания высадить меня и этого ренегата в припасенной нами раньше христианской одежде на первый испанский берег, куда мы пристанем. Они захотели сперва крейсировать около этих берегов и, если окажется возможным, захватить какую-нибудь добычу, опасаясь, если они нас сначала высадят на берег, то мы вследствие какой-нибудь приключившейся с нами случайности можем выдать, что в море бригантин, и если на этом берегу окажутся галеры, они его заберут в плен. Сегодня ночью мы приблизились к этому побережью, и, так как не предполагали, что здесь есть четыре галеры, мы были открыты и с нами случилось то, что вы знаете. Таким образом, дон Грегорио остается в женском платье среди женщин в явной опасности погибнуть, а я со связанными руками стою здесь, ожидая, или, вернее говоря, страшась лишиться жизни, которая уже томит меня. Вот, сеньоры, моя грустная история, столь же правдивая, как и несчастная. То, о чем я вас прошу,- это дать мне умереть как христианке, потому что, как я уже говорила, я нимало не повинна в той вине, в которую впали мои соплеменники.

Сказав это, она умолкла с глазами, полными горьких слез, вызвавших также слезы и в глазах многих из присутствующих.

Вице-король, добрый и сострадательный, подошел к ней и, не говоря ни слова, собственноручно развязал веревки, связывавшие красивые руки мавританки.

Но, в то время как мавританка-христианка рассказывала свою удивительную историю, один старый странник, вошедший на галеру вместе с вице-королем, не сводил с нее глаз, и едва мавританка кончила свой рассказ, как он бросился к ее ногам и, охватив их и прерывая слова свои тысячей вздохов и рыданий, сказал:

- О Ана Феликс, несчастная дочь моя, я твой отец Рикоте, который вернулся искать тебя, потому что без тебя я не в состоянии жить, ведь ты же душа моя!

Услыхав это, Санчо раскрыл глаза и поднял голову, которую он держал опущенной, задумавшись над недавним несчастным своим путешествием, и, взглянув на странника, он узнал в нем того самого Рикоте, которого он встретил в день своего отказа от губернаторства; и он убедился также, что это действительно дочь Рикоте. А она, так как у нее уже были развязаны руки, бросилась обнимать отца своего, смешивая свои слезы с его слезами. Обращаясь к генералу и вице-королю, старик сказал:

- Вот, сеньоры, дочь моя, менее счастливая по своей судьбе, чем по имени; зовут ее Ана Феликс, по фамилии Рикоте; и она столь же прославилась своей красотой, как и моим богатством. Я уехал из своего отечества искать в чужих странах, где бы нам приютиться и поселиться. Найдя такой приют в Германии, я вернулся сюда в этой одежде странника, в обществе других немцев, желая разыскать мою дочь и вырыть большие богатства, которые я скрыл. Я не нашел моей дочери, но нашел свои сокровища и везу их с собой; а теперь по странному стечению обстоятельств, которых вы были свидетелями, я нашел еще больше обогащающее меня сокровище - возлюбленную мою дочь. Гели наша незначительная вина и слезы ее и мои могут через строгость вашего правосудия открыть двери милосердия, сделайте это для нас, которые никогда не имели в мыслях оскорбить вас и никоим образом не были прикосновенны к намерениям тех из наших соплеменников, которые справедливо были изгнаны.

Тогда Санчо сказал:

- Я хорошо знаю Рикоте и знаю, что он говорит правду по отношению к тому, что Ана Феликс его дочь; что же касается остальных безделиц об отъезде и возвращении, о том, что у него были хорошие или дурные намерения, я в это не вмешиваюсь.

Все присутствующие были поражены этим странным происшествием, и генерал сказал:

- Да, слезы ваши не дадут мне выполнить мою клятву. Живите, прекрасная Ана Феликс, столько лет, сколько их вам определено небом, и пусть понесут наказание за свое преступление те, которые его совершили.

И он велел тотчас же повесить на рее двух турок, убивших его солдат. Но вице-король настоятельно просил генерала не вешать их, так как их проступок был скорее безумием, чем дерзостью. Генерал исполнил то, о чем его просил вице-король, потому что тяжело выполнять месть хладнокровно, когда остыл гнев. Затем начали придумывать план для освобождения дона Грегорио от угрожающей ему опасности. Рикоте предложил на это более двух тысяч червонцев, которые он имел в жемчугах и драгоценностях. Обсуждались и многие другие проекты, но лучше всех оказался предложенный упомянутым испанским ренегатом: он вызвался вернуться в Алжир на небольшой барке с шестью скамьями и гребцами-христианами, так как он знал где, как и когда можно и должно высадиться, и знал также и дом, в котором находился дон Гаспар. Генерал и вице-король сомневались, можно ли положиться на ренегата и доверить ему христиан-гребцов. Но Ана Феликс поручилась за него, и ее отец Рикоте сказал, что он готов заплатить выкуп за христиан, в случае если бы они попали в плен. Тогда проект ренегата был принят, вице-король высадился на берег, а дон Антонио Морено взял с собою мавританку и ее отца, причем вице-король поручил ему угощать их и лелеять, как только это ему окажется возможным, предлагая с своей стороны все, что есть у него в доме, для их угощения, - так велико было благорасположение и сострадание, которые красота Аны Феликс вселила в его душу.