Часть вторая. Глава XLIX. О том, что случилось с Санчо Пансой при обходе им своего острова

Мы оставили великого губернатора, раздосадованного и разгневанного на крестьянина - живописца и плута, - который, наученный мажордомом, как этот последний был научен герцогом, подшутил над Санчо. Но Санчо храбро держался против всех, несмотря на свою простоту, грубость и невежество, и сказал всем остававшимся с ним и доктору Педро Ресио, который, после того как было прочитано секретное письмо герцога, снова вернулся в залу:

- Теперь я действительно понимаю, что судьи и губернаторы должны быть или должны были бы быть из бронзы, дабы не чувствовать назойливости просителей, которые во все часы и во всякое время хотят, чтобы их выслушивали и занимались ими, и заботятся только о собственном своем деле и ни о чем другом на свете. Если же бедный судья не выслушает их и не займется ими, или потому, что он не может, или потому, что это не время, назначенное для выслушивания просьб, тотчас они проклинают его, и ропщут, и злословят на него, и даже рвут на части всю его родню. Глупый деловой человек, безрассудный деловой человек, не торопись так, жди подходящего часа и назначенного времени для хлопот о своих делах! Не приходи во время обеда или во время сна, потому что и судьи - люди из плоти и костей и должны дать природе то, что по естественному ходу вещей она требует от них, исключая лишь меня, так как мне не дают ничего есть благодаря сеньору доктору Педро Ресио Тиртеафуэра, который стоит тут, перед нами, и желает, чтобы я умер с голоду, уверяя, что такая смерть есть жизнь, - дай бог подобную жизнь ему и всей его породе, - я говорю, всей породе плохих докторов, так как хорошие доктора заслуживают пальм и лавров.

Все, знавшие Санчо Пансу, удивлялись, слыша, что он так изящно говорит, и не знали, чему это приписать, разве только тому, что должности и серьезные обязанности или изощряют, или притупляют умы. Наконец доктор Педро Ресио Агуэро де Тиртеафуэра обещал дать ему поужинать вечером, даже хотя бы он нарушил все афоризмы Гиппократа. Губернатор остался этим доволен и ждал с величайшим нетерпением наступления ночи и ужина; хотя, как ему казалось, время не двигалось с места и остановилось, тем не менее настал столь желанный им час, когда ему дали на ужин рубленое мясо с луком и вареные телячьи ножки от несколько уже старого теленка. Санчо набросился на все с большим удовольствием, чем если бы ему подали миланских франколинов {Птица, родственная куропатке, обычная в Южной Европе, и которая там очень ценится.}, римских фазанов, соррентской телятины, куропаток из Морона или гусей из Лавахоса {Фазаны были в то время в Испании очень редкой птицей и считались доступными лишь для стола королей и знатных принцев. Морон дикая лесистая местность по дороге из Севильи в Ронда.}. Ужиная, он сказал, обратясь к доктору:

- Смотрите, сеньор доктор, отныне и впредь не заботьтесь о том, чтоб давать мне есть всякие лакомства или изысканные блюда, потому что это значило бы срывать с петель мой желудок, привыкший к козлятине, говядине, ветчине, сушеному мясу {Cecina - мясо слегка посоленное и сушеное на солнце; в то время обычная пища крестьян.}, брюквам и луку, и, если ему случайно дают какую-нибудь другую - дворцовую пищу, он принимает ее брезгливо и иногда даже с отвращением. Что маэстресале следовало бы сделать это подавать мне блюдо, которое называют olla podrida; и чем больше оно podrida, тем лучше пахнет, и он может наложить туда и набросать всего, что только захочет, лишь бы оно было съедобно, - за это я буду ему очень благодарен и отплачу ему когда-нибудь. И пусть никто не шутит шутки со мной, так как мы или существуем, или не существуем; будем все жить и будем есть в добром мире и согласии, потому что, когда Бог посылает рассвет, для всех рассветает. Я буду управлять этим островом, не отказываясь от законных прав своих, не принимая подношений ничьих, и пусть каждый смотрит во все глаза и следит за собственной стрелой, потому что я довожу до общего сведения, что дьявол в Кантильяне {Присловье довольно неизвестного происхождения. Кантильяна - село близ Севильи.}, и если дадут к тому повод, то увидят чудеса, - а нет, станьте медом - и мухи будут есть вас.

- Не подлежит сомнению, сеньор губернатор, - сказал маэстресала, - что вы, милость ваша, вполне правы в том, что сказали, и я заявляю от имени всех островитян этого острова, что они готовы служить вашей милости со всякой исправностью, любовью и благожелательностью, потому что мягкий способ правления, выказанный нам вашей милостью с самого начала, не дает им повода думать или делать что-либо, что могло бы быть во вред вашей милости.

- Верю этому, - ответил Санчо, - и они были бы глупцами, если б иначе поступали или думали, и снова повторяю: пусть позаботятся о моем питании и питании моего Серого, потому что это самое важное и существенное в этом деле. А когда настанет время, пойдем делать обход, потому что я намерен очистить этот остров от всякого рода скверности и от разных бродяг, лентяев и беспутных людей; так как я хочу, чтобы вы знали, друзья, что праздные и ленивые люди в государстве - то же самое, что трутни в улье: они съедают мед, заготовленный пчелами-работницами. Я намерен покровительствовать земледельцам, сохранить идальго их привилегии, награждать добродетельных и, главным образом, уважать религию и честь духовенства. Что вы скажете на это, друзья? Говорю ли я дельно или болтаю вздор? {О quiébrome la cabeza - букв.: "или я проламываю себе голову".}

- Ваша милость говорит до такой степени дельно, сеньор губернатор, - ответил мажордом, - что я изумлен видеть, что человек без всякого образования, как ваша милость, - потому что, мне думается, вы не получили никакого образования, - говорит такие вещи и так много вещей, полных изречений и поучений, столь превышающих все, что ожидали от ума вашей милости и пославшие нас, и мы, прибывшие сюда. Каждый день видишь что-нибудь новое на свете: шутки обращаются в серьез и насмешники оказываются осмеянными.

Ночь наступила, и губернатор поужинал с разрешения доктора Ресио. Приготовившись идти в обход, Санчо вышел в сопровождении мажордома, секретаря, маэстресала и летописца, на обязанности которого лежало записывать всякие его действия, и столько альгасилей {Полицейской стражи.} и актуариусов, что из них можно было бы составить средней величины батальон. Тут же, среди них, окруженный ими всеми, шел Санчо со своим жезлом, так что любо было смотреть. Пройдя несколько улиц, они услышали лязг ножей и, поспешив к тому месту, увидели, что дерутся два человека, которые, заметив блюстителей порядка, бросили сражаться, и один из них крикнул:

- Сюда! Во имя Бога и короля! Как? Дозволено ли, чтобы в этом городе грабили народ и нападали бы на людей среди улицы?

- Успокойтесь, добрый человек,- сказал Санчо, - и сообщите мне причину этой ссоры, так как я губернатор.

Другой - его противник - сказал:

- Сеньор губернатор, я объясню вам все как можно короче. Вашей милости надо знать, что этот дворянин только что выиграл в игорном доме, вот, напротив, более тысячи реалов, а какими способами одному богу известно. Я присутствовал при игре его и в нескольких сомнительных случаях склонял решение дела в его пользу против всякого веления моей совести. Он встал из-за стола со своим выигрышем, и, хотя я ждал, что он даст мне по крайней мере какой-нибудь золотой в вознаграждение {Barato - мзда, которую давали выигравшие игроки. Обыкновенно они давали их зрителям, державшим их сторону; такого рода зрителей называли bargeros, или mirones, которых подразделяли на pedagogos, или gansos, учивших играть новичков, и doncayres, которые знаками и другими способами помогали выигрывать и за это ждали вознаграждения.}, как принято и в обычае давать столь значительным людям, подобным мне, которые присутствуют при игре, чтобы смотреть, правильно играют или нет и чтобы поддерживать несправедливые требования и предупреждать ссоры, он положил в карман свои деньги и ушел из игорного дома. Я пошел за ним, раздосадованный, и вежливыми и добрыми словами просил его дать мне по крайней мере восемь реалов, так как ему известно, что я человек почтенный и не имею ни должности, ни профессии, потому что родители мои ничему меня не научили и ничего не оставили мне в наследство. А плут этот, который не менее вор, чем Како, и не менее обманщик, чем Андрадилья {Andradilla - какой-нибудь прославившийся в старину мошенник, о котором ничего больше не известно.}, не захотел дать мне больше четырех реалов, из чего вы, милость ваша сеньор губернатор, ясно видите, как мало у него стыда и совести. Но, по чести, если б милость ваша не подоспела, я бы заставил его изрыгнуть весь выигрыш и он узнал бы, насколько весы перевешивали.

- Что вы на это скажете? - спросил Санчо.

И другой ответил, что все сказанное его противником верно и что он не пожелал дать ему больше четырех реалов, потому что часто давал ему подачки; и те, которые ожидают barato - благосклонную мзду, - должны бы быть учтивы и принимать с веселым лицом то, что им дают, а не вступать в пререкания с выигрывающими, если они не знают наверно, что те пройдохи и что то, что они выиграли, выиграно ими путем обмана. Лучшим доказательством того, что он честный человек, а не вор, как говорит его противник, служит именно обстоятельство, что он не захотел ему ничего дать, так как шулера всегда данники, mirones, которые их хорошо знают.

- Это верно, - подтвердил мажордом, - решайте, милость ваша сеньор губернатор, что нам делать с этими людьми?

- Надо сделать вот что, - сказал Санчо, - вы, выигравший, честный, или нечестный, или ни то, ни другое, тотчас же дайте этому вашему рубаке сто реалов и, кроме того, раскошельтесь на тридцать реалов для бедных, заключенных в тюрьме, а вы, у которого нет ни занятия, ни профессии и который праздно шатается на этом острове, берите немедленно эти сто реалов и завтра в течение дня удалитесь с этого острова в десятилетнее изгнание под страхом, если б вы вернулись сюда раньше срока, докончить его на том свете, так как я повешу вас на виселице или по крайней мере палач это сделает по моему приказанию, и пусть никто не возражает мне, не то он почувствует мою руку.

Один раскошелился, другой положил деньги в карман; последний покинул остров, а первый отправился домой, и губернатор сказал:

- Или у меня не окажется власти, или же я закрою эти игорные дома, так как мне сдается, что они приносят большой вред.

- Этот вот игорный дом, по крайней мере, - заметил один из актуариусов, - вашей милости не удастся закрыть, так как его содержит знатное лицо и то, что он ежегодно теряет несравненно больше того, что он выручает от карт. На других притонах, низшего разряда, милость ваша может показать свою власть, так как именно они приносят наибольший вред и скрывают в себе наибольшие злоупотребления, потому что в игорных домах знатных кабальеро и сеньоров отъявленные шулера не осмеливаются упражняться в своих плутнях. И, ввиду того что порок карточной игры получил самое широкое распространение, уж лучше, чтобы играли в знатных домах, чем в доме какого-нибудь служащего, куда заманивают несчастного после полуночи и с живого сдирают кожу.

- Вот что, актуариус, - заявил Санчо, - я знаю, что можно многое сказать по этому поводу.

В это время к ним подошел один из дозорных, задержавший молодого человека, и сказал:

- Сеньор губернатор, этот юноша шел навстречу нам, и лишь только он заметил дозорных, как повернул спину и побежал, словно серна, - явный признак, что он, должно быть, преступник. Я бросился за ним, и, если б он не споткнулся и не упал, никогда бы мне не удалось настигнуть его.

- Отчего ты бежал? - спросил Санчо.

На это юноша ответил:

- Сеньор, чтобы избавиться от ответов на те многие вопросы, которые служители правосудия предлагают.

- Какое твое ремесло?

- Я ткач.

- Что ты ткешь?

- Железные наконечники для копий с благосклонного разрешения вашей милости.

- Вы разыгрываете шутника, хотите со мной шутки шутить? Хорошо! А куда вы шли теперь?

- Подышать воздухом, сеньор.

- Где же дышат воздухом на этом острове?

- Где он есть.

- Прекрасно, вы отвечаете очень впопад; вы юноша рассудительный. Но сочтите, что я воздух, дую вам за кормою и направляю вас в тюрьму. Эй, взять его и отвести, потому что я заставлю его спать там эту ночь без воздуха!

- Клянусь Богом, - сказал юноша, - ваша милость так же заставит меня спать в тюрьме, как и сделает меня королем.

- Но почему же я не заставлю тебя спать в тюрьме? - спросил Санчо. - Нет у меня власти, что ли, приказать взять тебя или выпустить, когда и как мне будет угодно?

- Какая бы ни была власть вашей милости, все же она не так велика, чтобы заставить меня спать в тюрьме.

- Как не так велика? - возразил Санчо. - Уведите его тотчас же туда, где он увидит собственными глазами, как сильно он заблуждается, даже если бы тюремщик захотел выказать ему преступную снисходительность, так как я на тюремщика наложу штраф в две тысячи червонцев в случае, если он даст тебе выйти из тюрьмы хоть на шаг.

- Все это смешно, - ответил юноша, - дело в том, что меня не заставят спать в тюрьме все люди, сколько бы их ни жило теперь на земле.

- Скажи мне, дьявол, - спросил Санчо, - есть ли у тебя какой-нибудь ангел, который выведет тебя из тюрьмы и снимет с тебя оковы, которые я намерен приказать надеть на тебя?

- Вот что, сеньор губернатор, - ответил с веселым, непринужденным видом юноша, - давайте рассмотрим дело и доберемся до сути. Предположим, что милость ваша прикажет отвести меня в тюрьму; там мне наденут ручные и ножные кандалы и бросят в подземелье; на тюремщика наложат тяжелое наказание, если б он выпустил меня из тюрьмы, и он исполнит все, как ему прикажут; тем не менее, если я не пожелаю спать и буду бодрствовать всю ночь, не смыкая глаз, будет ли ваша милость в состоянии, несмотря на свою власть, заставить меня спать, раз я не хочу?

- Конечно, нет, - сказал секретарь, - этот юноша хорошо доказал свою мысль.

- Так что, - спросил Санчо, - вы бы не спали только из-за того, чтобы выполнить свое желание, а не ради того, чтобы идти против моего желания.

- Нет, сеньор, - сказал юноша, - это мне и в голову не приходило.

- Тогда идите с богом, - сказал Санчо, - идите спать к себе домой, и пошли вам бог хорошего сна, так как я не желаю лишить вас его. Но советую вам отныне и впредь не шутить с правосудием, потому что вы наткнетесь на какое-нибудь такое, которое вашей шуткой стукнет вас по голове.

Юноша ушел, и губернатор продолжал свой обход. Немного погодя явились два дозорных, которые вели задержанного ими человека, и сказали:

- Сеньор губернатор, вот этот, что кажется мужчиной, не есть мужчина, а женщина, и недурная собой, переодетая в мужское платье.

Когда подняли повыше два или три фонаря, при свете их все увидели лицо девушки лет около шестнадцати или немного меньше. Волосы ее были собраны в сетку из золота и зеленого шелка, такую прекрасную, как тысячи жемчужин. Они оглядели ее с головы до ног и увидели, что на ней были шелковые чулки телесного цвета и подвязки из белой тафты, окаймленные золотой бахромой и мелким жемчугом; панталоны ее были зеленые, затканные золотом, а из-под куртки ее или полукафтанья из той же материи, открытой спереди, виднелся камзол из тончайшей ткани, белой с золотом; башмаки ее были белые и мужские. За поясом у нее не было меча, а только богатейший кинжал, и на пальцах у нее было много очень дорогих колец. Словом, девушка понравилась всем, но никто из них не знал ее, и местные жители говорили, что они не могут и представить себе, кто она такая; и те, которые были посвящены в шутки, разыгрываемые над Санчо, удивились еще более других, так как это приключение и эта встреча не были подстроены ими; итак, они, недоумевая, ждали, чем кончится дело. Санчо был поражен красотой девушки и спросил ее, кто она, куда она шла и какая причина побудила ее переодеться в мужское платье. Опустив глаза в землю, она с величайшей застенчивостью и стыдливостью ответила:

- Не могу сказать, сеньор, во всеуслышание того, что для меня так важно держать в тайне. Одну вещь желала бы, чтоб вы поняли: я не воровка и не преступница, а несчастная девушка, которую ревность заставила нарушить приличие, требуемое скромностью.

Услыхав это, мажордом сказал Санчо:

- Прикажите, сеньор губернатор, всем удалиться, чтобы эта сеньора с меньшим стеснением могла бы сказать то, что желает.

Губернатор приказал это, и все отошли в сторону, за исключением мажордома, маэстресала и секретаря. Увидав, что они одни, девушка сказала:

- Сеньоры, я дочь Педро Переса Масорка, откупщика шерсти в этом селе, который часто бывает в доме моего отца.

- Это не пройдет, сеньора, - сказал мажордом, - я очень хорошо знаю Педро Переса и знаю, что у него нет детей, ни сыновей, ни дочерей; и к тому же вы говорите, что он ваш отец, и тотчас же добавляете, что он часто бывает в доме вашего отца.

- И я тоже заметил это, - сказал Санчо.

- Вот что, сеньоры, я в смущении и не знаю, что говорю, - ответила девушка. - Истина та, что я дочь Диего де ла Ллана, которого вы, сеньоры, должно быть, все знаете.

- Вот это подходит, - ответил мажордом, - так как я знаю Диего де ла Ллана и знаю, что он знатный и богатый идальго, что у него сын и дочь и что, после того как он овдовел, нет ни одного человека во всем местечке, который мог бы сказать, что он видел лицо его дочери, потому что он держит ее взаперти, не позволяя даже солнцу взглянуть на нее, и при всем том идет молва, что она необычайно красива.

- Все это верно, - ответила девушка, - дочь его - я; говорит ли молва правду или нет о моей красоте, в этом, сеньоры, вы уже могли разобраться, так как видели меня. - И, сказав это, она принялась горько плакать.

Тогда секретарь наклонился к маэстресале и шепнул ему на ухо:

- Не подлежит сомнению, что с этой бедной девушкой, должно быть, случилось нечто очень серьезное, если она, будучи столь знатного происхождения, в такой одежде и в такие часы скитается по улицам.

- В этом не может быть сомнения,- ответил маэстресала, - тем более что ее слезы подтверждают это подозрение.

Санчо стал утешать ее, как умел, и попросил рассказать без всякого опасения все, что с нею случилось, потому что они постараются помочь ей изо всех сил и всеми возможными средствами.

- Дело в том, сеньоры, - ответила она, - что мой отец держал меня взаперти десять лет, то есть с тех пор, как мать мою поглотила земля. Обедню служат у нас дома в богатой молельне, и я во все эти годы днем видела лишь солнце на небе, а ночью - луну и звезды; я не знаю, что такое улицы, площади, храмы и даже люди, исключая моего отца, брата и арендатора Педро Переса; и, оттого что он у нас бывает в доме, мне пришло в голову сказать, будто он мой отец, чтобы не назвать имени настоящего моего отца. Это заточение и это запрещение мне выходить из дому, хотя бы только в церковь, уже много дней и месяцев приводило меня в отчаяние, - я хотела видеть свет или по крайней мере тот город, где я родилась, потому что это желание, как мне кажется, не противоречит уважению, которое знатные девушки должны хранить к себе самим. Когда я слышала рассказы о бое быков, о состязании в бросании палок и о представлениях в театрах, я просила моего брата - а он на год моложе меня - сообщить мне, что это за вещи и еще многие другие, которых я не видела; он объяснял, как лучше умел; но это еще сильнее воспламенило во мне желание самой все увидеть. Словом, чтобы сократить повесть о моей гибели, скажу, что я умоляла и просила моего брата, - лучше бы я никогда не просила и не умоляла его! - И тут она снова ударилась в слезы. Мажордом сказал ей:

- Продолжайте, милость ваша сеньора, и докончите рассказывать нам, что с вами случилось, так как ваши слова и слезы держат нас всех в недоумении.

- Рассказывать мне осталось уже немного, - ответила девушка, - хотя еще много слез придется мне пролить, потому что плохо обдуманные желания не могут привести к иным, как только подобного рода последствиям.

Красота девушки глубоко запечатлелась в душе маэстресалы, он еще раз поднял выше свой фонарь, чтобы взглянуть ей в лицо, и ему показалось, что из глаз ее катятся не слезы, а мелкий жемчуг или луговая роса, и он пошел еще дальше и сравнил их с лучшим жемчугом Востока и от души желал, чтобы несчастие ее не было столь велико, как можно было заключить по ее слезам и вздохам. Губернатора приводила в отчаяние медлительность, с которой девушка рассказывала свою историю, и он попросил ее положить конец их нетерпению и сообщить, в чем, собственно, дело, так как уже поздно, и им остается еще обойти большую часть города. Среди подавленных рыданий и прерывающихся вздохов она сказала:

- Несчастие мое не в чем ином, и горе мое не что иное, как только то, что я попросила моего брата одеть меня в мужскую одежду, в одно из его платьев, и ночью, когда отец наш будет спать, взять меня с собой посмотреть город. Побежденный моими мольбами, он снизошел к моему желанию и, надев на меня этот костюм, сам нарядился в мое платье, которое идет к нему, точно вылитое, потому что у него нет и пушка на подбородке и он как раз похож на самую красивую девушку. Сегодня ночью, около часа тому назад, немногим больше или меньше, мы вышли с ним из дому и, руководимые нашим юным и безрассудным желанием, обошли весь город, и только что собирались вернуться домой, как увидели идущую навстречу нам толпу людей, и брат мой сказал: "Сестра, это, должно быть, обход; окрыли свои ноги и беги за мной из всех сил, так как, если нас узнают, нам будет плохо!" Говоря это, он повернул назад и пустился, - не скажу бежать, а лететь. Я же менее чем через шесть шагов упала от испуга, и тогда подошел слуга правосудия, который привел меня сюда, милости ваши, где я, как бы дурная и своенравная, стою пристыженная перед столькими людьми.

- Итак, сеньора, - сказал Санчо,- с вами не случилось никакого другого несчастия и вас не увлекла из дому ревность, как вы нам говорили в начале своего рассказа?

- Ничего другого со мной не случилось, и меня не увлекла из дому ревность, а только желание увидеть свет, и оно не простиралось дальше желания увидеть улицы этого города.

Справедливость показания девушки была окончательно подтверждена появлением двух дозорных, которые привели ее брата, пойманного одним из них, когда он пустился бежать. На нем была надета лишь нарядная юбка и мантилья из голубой камковой материи с отделкой

из тонких золотых кружев, а на голове не было никакого убора или украшения, за исключением волос, которые казались золотыми кольцами, такие они были русые и кудрявые. Губернатор, мажордом и маэстресала отошли с ним в сторону и, так чтобы сестра его не слышала, спросили: отчего на нем такой наряд? Он, не менее, чем она, смущаясь и стыдясь, рассказал то же самое, что рассказала им и его сестра, и это доставило величайшее удовольствие влюбленному маэстресале. Но губернатор сказал им:

- Конечно, сеньоры, это было большим ребячеством с вашей стороны; однако, сообщая о подобном безрассудстве и отваге, незачем было прибегать к такой растянутости, проливать столько слез и испускать столько вздохов. Гели бы вы сказали: "Мы, такой-то и такая-то, ушли из дома отца прогуляться, прибегнув к этой хитрости только из любопытства, не имея никакого иного намерения", рассказ был бы кончен без всяких вздохов, слез и тому подобного.

- Это правда, - ответила девушка,- но милости ваши должны знать, что охватившее меня смущение было столь велико, что я не была в состоянии понять, как мне следует поступать.

- Ничего не потеряно, - сказал Санчо, - пойдемте, мы проводим вас к дому вашего отца; быть может, он еще не хватился вас. И отныне и впредь не будьте такими детьми и не рвитесь так видеть свет, потому что хорошая девушка как бы со сломанной ногой сидит дома и женщина и курица, когда по свету шатаются, легко теряются; а та, которая стремится видеть, стремится также, чтобы и ее видели, - больше ничего не скажу.

Юноша поблагодарил губернатора за милость, которую он желал им оказать, отведя их домой, и, таким образом, все отправились туда, а это было не очень далеко. Дойдя до своего дома, юноша бросил в решетчатое окно камешек, и тотчас к ним сошла вниз девушка, ожидавшая их, и открыла им дверь, и они вошли, оставив всех удивленными как красотой и изяществом их, так и желанием увидеть свет ночью, не выходя из своего города; но они приписали все это их юному возрасту.

Сердце маэстресалы было пронзено насквозь, и он решил тотчас же на следующий день идти просить ее себе в жены у ее отца, уверенный в том, что тот не откажет ему, потому что он слуга герцога. Даже и Санчо возымел желание и мысль женить юношу на своей дочери Санчике и решил своевременно завести переговоры об этом, полагая, что дочь губернатора может выбрать себе кого угодно в мужья. На этом окончился обход в ту ночь, а два дня спустя кончилось и губернаторство Санчо, благодаря чему все его планы оказались расстроенными и уничтоженными, как мы это и увидим дальше.