Часть первая. Глава XL. в которой продолжается история пленника

СОНЕТ

За свой подвиг святой, души славных бойцов,

Вы от жизни земной и от дольнего тления

Вознеслись в горний край и блаженства селенья,

Отряхнув, словно прах, свой телесный покров.

Пыл геройский в груди, все вы шли на врагов,

На несметных врагов в боевом упоенье,

Кровью их и своей обагряя в сраженье

Воды дальних морей и равнины песков.

И не мужество вам - силы вам изменили,

Побежденные, вы хоть и пали в бою,

Но победным венком вы себя осенили.

За кровавую смерть и за гибель свою

На земле славу вы и бессмертье стяжали,

В небесах светлый рай и блаженство познали.

- В таком же самом виде и я знаю этот сонет, - сказал пленник.

- А в сонете, посвященном форту,- продолжал кабальеро, - если я хорошо помню его, говорится следующее:

СОНЕТ

От этих диких мест и дальних берегов,

От павших этих стен, где всюду разрушенье,

В мир горний отойдя, нашли успокоенье

Для душ своих святых три тысячи бойцов.

Сражались все они с безумьем храбрецов,-

В душе горел огонь, в груди пылало мщенье,

Но было тщетно все: проиграно сраженье!

Легли они в бою, и верх взял сонм врагов.

Как много было тут и крови, и страданий!

Как здешние места в былые времена[1]

И в наши дни полны больных воспоминаний!

Но чистых душ таких, суровая страна,

Ты к небу никогда еще не отсылала,

Столь доблестных людей вовеки не видала!

[1] Это намек на битвы в этой местности, вблизи Карфагена, в древние времена,

Сонеты показались недурными, и пленник был очень обрадован новостями, которые ему сообщили о его товарище, затем он продолжал свой рассказ, говоря:

- После взятия Голеты и форта, турки велели снести Голету; что же касается форта, он был в таком состоянии, что там нечего было разрушать. Чтобы скорее и с меньшим трудом достигнуть цели, турки минировали Голету с трех сторон, но никак не могли взорвать то, что, по-видимому, должно было быть наименее крепким, именно старые стены; а все то, что еще устояло из новых фортификационных работ, которые возвел эль-Фратин {Прозвище Джакомо Палеаро, итальянского инженера, бывшего на службе у Карла V.}, очень легко было уничтожено. Словом, флот турецкий вернулся в Константинополь, торжествующий и победоносный. Несколько месяцев спустя умер мой господин Учали, которого обыкновенно называли Учали Фартакс, что на турецком языке означает "шелудивый ренегат", потому что в действительности он был болен паршой. У турок в обычае давать прозвища по какому-нибудь личному недостатку или качеству человека; и делают они это потому, что у них всего лишь четыре родовых имени потомков дома Оттоманов, - а остальные, как я уже говорил, получают фамилию и прозвища по своим телесным недостаткам или душевным качествам. Этот больной паршой просидел у весел невольником султана целых четырнадцать лет. Когда ему уже было за тридцать четыре года, он сделался ренегатом по злобе на одного турка, давшего ему пощечину, в то время как он греб веслами, и, чтоб иметь возможность отомстить ему, он отрекся от своей веры. Но доблесть его была так велика, что он, - не прибегая к низким путям и средствам, благодаря которым обыкновенно возвышаются любимцы султана, - сделался алжирским королем, и затем главнокомандующим флота, а это третья почетная должность в турецком государстве {Первые две должности: великий визирь и шейк-уль-ислам.}. Родом он был калабриец, человек добрый и нравственный и обращался со своими невольниками, которых под конец у него было три тысячи, с большой человечностью. После его смерти их распределили, как он указал в своем завещании, между султаном (который тоже наследует после всякого умершего и получает часть, как и остальные дети покойного) и его ренегатами. Я достался одному венецианскому ренегату, который был взят в плен Учали, будучи юнгой на корабле, и Учали так полюбил его, что он у него был одним из самых балованных его мальчиков; но потом он сделался одним из наиболее жестоких ренегатов, каких когда-либо видели. Его звали Ассан Ага; он очень разбогател и достиг звания алжирского короля. С ним уехал и я из Константинополя в Алжир, чувствуя некоторое удовольствие при мысли, что я ближе к Испании, не потому, чтобы имел в виду написать кому-либо о своей тяжкой доле, а потому, что хотелось посмотреть, не будет ли мне более благоприятствовать счастье в Алжире, чем в Константинополе, где я на тысячи ладов делал попытки бежать, но все неудачно. В Алжире я надеялся найти другие средства достигнуть того, чего я так сильно желал, потому что меня никогда не покидала надежда добыть себе свободу. И если в том, что я изобретал, придумывал и приводил в исполнение, успех не отвечал моим ожиданиям, я, не впадая в уныние, тотчас же изыскивал и придумывал новую надежду, которая меня поддерживала, как бы она ни была мала и слаба. Так проводил я время, заключенный в тюрьме, или помещении, которое турки называют баньо {Bagnio (баньо) - нечто вроде бараков или здания для христианских невольников. По-видимому, в стенах баньо им предоставлялась довольно большая свобода, у них было там нечто вроде часовен и алтарей, где зажигали свечи и пр. и где они могли молиться по обрядам христианской религии. Дозволялись им также и всякие развлечения: декламация стихов, разыгрывание комедий и т. п.}, где они запирают христианских пленников, как принадлежащих королю, так и составляющих собственность некоторых частных лиц, а также и так называемых пленников альмасена {Almacen - магазин, склад.}, или, говоря иными словами, пленников городского совета. Эти последние употребляются для общественных работ, предпринимаемых городом, и для других занятий. Такого рода пленникам трудно получить свободу, ввиду того что они принадлежат обществу, не имеют отдельного хозяина и не с кем условливаться относительно их выкупа, хотя бы они и могли представить его. В баньо, как я уже говорил, посылают обыкновенно

своих невольников и некоторые частные лица, в особенности если они подлежат выкупу, потому что их там хорошо содержат и надежно охраняют до получения за них денег. Также и невольники короля, подлежащие выкупу, не посылаются с остальной командой на работы, исключая тех случаев, когда их выкуп запаздывает. Тогда, чтобы побудить их настойчивее писать о присылке денег, их вместе с остальными невольниками посылают на работы и заставляют носить дрова, что вовсе не легкий труд. Меня тоже причислили к подлежащим выкупу, так как узнали, что я капитан; и хотя я и говорил о незначительности своих средств и неимении состояния, это нисколько не помогло, и я был занесен в список кабальеро и лиц, подлежащих выкупу. На меня надели цепи, скорее в знак ожидаемого выкупа, чем для более надежной охраны, и таким образом я проводил жизнь в этом баньо со многими другими кабальеро и знатными людьми, которых обделили и держали здесь для выкупа. Хотя по временам, или, вернее, почти всегда, нас донимал голод и нагота, но еще большим мученьем для нас было видеть и слышать на каждом шагу никогда не виданные и не слыханные жестокости, которые мой господин учинял над христианами. Не проходило дня, чтобы он не приказывал одного повесить, другого - посадить на кол, третьему - отрезать уши; и все по весьма незначительным причинам, а часто и без всякой причины, так что и турки уже понимали, что он это делает лишь ради своего удовольствия и только потому, что по натуре своей он палач рода человеческого. Единственный, кому повезло с ним, был испанский солдат по имени Сааведра {Т. е. сам Сервантес.}, которого - хотя тот и наделал таких дел, что останутся в памяти тех людей долгие годы, и все с целью добыть себе свободу, - Ассан Ага ни разу не ударил, никогда не приказывал бить и не сказал ему дурного слова; а между тем за самую маленькую из многих его провинностей, мы все боялись, что его посадят на кол, и он сам не раз боялся этого. Если б время дозволило мне, я рассказал бы вам теперь кое-что из того, что делал этот солдат, и это куда больше заняло и удивило бы вас, чем моя собственная история.

Итак, говорю я, на двор нашей тюрьмы выходили окна дома одного богатого и знатного мавра, которые обыкновенно в мавританских домах скорее похожи на бойницы или амбразуры, чем на окна, но даже и они были прикрыты частыми и плотными решетчатыми жалюзи. Однажды случилось так, что, находясь с тремя другими моими товарищами на террасе {Т. е. на плоской крыше.}[ ]нашей тюрьмы, где мы для времяпровождения делали попытки прыгать с нашими цепями, будучи одни (так как остальные пленные христиане ушли на работу), я случайно поднял глаза и увидел, что из одного из этих маленьких решетчатых окошечек, о которых я говорил, показалась тростниковая палка, а на конце ее был привязан носовой платок. Палкой махали и двигали вниз и вверх, как бы давая нам знак подойти и взять ее. Мы заметили это, и один из бывших со мной подошел, чтобы посмотреть, опустят ли ее или что с нею сделают. Но лишь только он приблизился, палку приподняли вверх и замахали ею из стороны в сторону, подобно тому как качают головой, желая сказать нет. Христианин отошел - палку снова опустили и стали делать те же движения, как и раньше. Другой из моих товарищей пошел к палке - с ним случилось то же, что и с первым. Наконец, пошел третий, и с ним повторилось опять то же, что и с первыми двумя. Когда я увидал это, и мне захотелось испытать свое счастье; и лишь только я встал под палкой, ее опустили и она упала в баньо к моим ногам. Тотчас же я поспешил отвязать платок и увидел, что на платке был завязан узел, а в узле оказалось десять си-анисов - это монеты низкопробного золота, обращающиеся у мавров и стоящие каждая десять испанских реалов. Был ли я доволен находкой, об этом нечего и говорить, так как радость моя была столь же велика, как было велико изумление при мысли, откуда мог к нам явиться такой подарок и в особенности мне, потому что из того, что палка не захотела опуститься ни для кого, кроме меня, было очевидно, что эта милость предназначалась мне. Я взял драгоценные свои деньги, сломал тростниковую палку, вернулся на террасу, взглянул на окошечко и увидел, как из него высунулась необычайно белая рука, которая открыла и быстро закрыла окно. Из этого мы поняли или вообразили себе, что какая-нибудь женщина, живущая в том доме, по-видимому, оказала нам это благодеяние. И в знак нашей благодарности мы, по обычаю мавров, сделали селям, наклонив головы, перегнув туловище и положив руки на грудь. Немного спустя из того же окна показался маленький крест, сделанный из тростника, но тотчас же и скрылся. Этот знак убедил нас, что в доме, должно быть, живет пленная христианка и это она облагодетельствовала нас. Однако белизна руки и запястья на ней противоречили такому предположению, и у нас явилась мысль, не христианская ли это ренегатка, одна из тех, которых так часто хозяева их берут в законные жены и даже считают это за счастье, так как они ставят их выше женщин своего народа.

Но во всех этих предположениях мы оказались далекими от истины; итак, с этого дня все развлечение наше состояло в том, что мы не сводили глаз с окна, в котором появилась палка, засиявшая для нас светлой звездой. Однако прошли добрых две недели, в течение которых мы не видели ни тростниковой палки, ни руки и никакого другого знака. И хотя за это время мы прилагали все старания, чтобы узнать, кто живет в том доме и нет ли там христианской ренегатки, - никто не мог нам ничего сообщить, исключая того, что это дом знатного и богатого мавра по имени Ахи-Морато, бывшего алкайда Ла-Паты {По-видимому, La Pata, или Bata, - крепость в двух милях от города Оран.}, - должность, считающаяся у турок очень почетной. Но когда мы всего менее думали о том, что снова на нас польется дождь сианисов, мы вдруг увидели палку с привязанным к ней платком, а в платке - опять сверток, только побольше прежнего. Случилось это в то время, когда баньо, как и в первый раз, был безлюден и пуст. Мы повторили прежний опыт: каждый из трех моих товарищей - те же, как и в тот раз, - подходил к палке прежде меня, но никому, кроме меня, она не была отдана, потому что, едва я подошел, как палка упала. Я развязал узел и нашел в нем сорок испанских червонцев, а также письмо, написанное по-арабски, и в конце его был поставлен большой крест. Поцеловав крест, я взял червонцы, вернулся на террасу, мы все сделали наш селям; рука появилась снова, я подал знак, что прочту письмо; окно закрылось. Мы были удивлены и обрадованы этим происшествием; но никто из нас не понимал по-арабски, желание же наше узнать, что написано в письме, было очень велико, а еще больше было затруднение найти, кого-нибудь, кто бы прочел его нам. Наконец я решил довериться одному ренегату, уроженцу Мурсии, который открыто признавал себя моим большим другом, и с ним мы еще раньше обменялись залогами, обязывавшими его хранить всякую тайну, которую ему доверяли; потому что некоторые ренегаты имеют обыкновение, когда они намереваются вернуться в христианскую страну, запасаться свидетельствами от знатных пленников, в которых те в форме, какая окажется возможной, удостоверяют, что такой-то ренегат - человек хороший, делал всегда добро христианам и желает бежать при первом представившемся случае. Некоторые достают себе подобного рода свидетельства с хорошими намерениями; другие же пользуются ими на тот случай и с тем умыслом - когда они отправляются грабить в христианские страны, - чтобы, потерпев кораблекрушение или попав в плен, они могли бы предъявить эти свидетельства и сказать, что по ним можно судить о руководившем ими намерении, именно желании остаться в христианской стране, и только с этой целью они сопровождали турок в их набеге. Таким образом, они спасаются от угрожающего им первого взрыва гнева и примиряются без неприятностей для себя с Церковью, а при ближайшей возможности возвращаются снова в Берберию, чтобы опять сделаться тем же, чем были раньше. Иные же, как я уже говорил, из пользующихся такого рода бумагами достают их действительно с искренним намерением и остаются навсегда в христианских странах. К числу таких ренегатов принадлежал и мой приятель, имевший от всех наших товарищей свидетельства, в которых мы ручались за него всем, чем могли. Если бы мавры нашли на нем эти бумаги, они бы не преминули сжечь его живым. Мне было известно, что он хорошо знает арабский язык и не только говорит на нем, но и пишет. Однако, прежде чем вполне ему открыться, я его попросил прочесть записку, которую будто бы случайно нашел в одной из дыр в полу моего помещения. Он развернул бумагу и долго всматривался в нее, разбирая и бормоча сквозь зубы. Я спросил его, понимает ли он письмо, и он ответил, что очень хорошо, а если я желаю, чтобы он перевел мне его слово в слово, пусть ему дадут чернила и перо, чтобы он лучше мог это сделать. Мы тотчас же принесли ему то, что он просил, и он перевел понемногу и, когда кончил, сказал:

- Все написанное по-испански есть буквальный перевод того, что заключает в себе письмо, но я должен предупредить вас, что везде, где стоит: "Лела Мариен", это означает "Пресвятая Дева Мария".

Мы прочли письмо, и оно заключало в себе следующее:

"Когда я была еще ребенком, у моего отца жила невольница, которая научила меня на моем языке христианской молитве и много рассказывала мне о Леле Мариен. Христианка умерла, и я знаю, что она пошла не в огонь, а к Аллаху, потому что после того я видела ее два раза и она мне сказала, чтобы я отправилась в страну христиан, и там я увижу Лелу Мариен, которая очень меня любит. Не знаю, как попасть туда. Многих христиан видела я из этого окна, но никто не показался мне рыцарем, кроме тебя. Я очень красива и молода, у меня много денег, и я могу взять их с собой. Подумай, не сумеешь ли ты устроить так, чтоб нам с тобой уехать, и ты будешь там моим мужем, если желаешь: а не желаешь, мне все равно, потому что Лела Мариен пошлет кого-нибудь, кто женится на мне. Я сама написала это; смотри, кому дашь читать. Не доверяйся никому из мавров, так как все они обманщики. Меня это очень огорчает, и я желала бы, чтобы ты никому не открывался, потому что, если отец мой узнает про письмо, он тотчас же бросит меня в колодец и прикроет каменьями. К тростниковой палке я привязала нитку: прикрепи к ней ответ твой. Если у тебя не найдется никого, кто бы мог писать по-арабски, - ответь мне по-испански, и Лела Мариен устроит так, что я пойму тебя. Да хранит тебя Она, Аллах и этот крест, который я целую много раз, как тому научила меня невольница".

- Рассудите, сеньоры, имели ли мы причину удивляться и радоваться тому, что было написано в этом письме? И действительно, наше изумление и радость были так велики, что ренегат тотчас же догадался, что письмо найдено не случайно, а написано одному из нас, и потому он нас просил, если он верно предполагает, довериться ему и все ему сказать, так как он, чтобы добыть нам свободу, готов подвергнуть опасности свою жизнь. Говоря это, он вынул хранившееся у него на груди металлическое распятие и, обливаясь слезами, поклялся именем изображенного на этом кресте Бога, в которого он, хотя и грешник, и дурной человек, искренно и беспредельно верит, хранить в строгой тайне то, что мы пожелали бы сообщить ему, потому что он думает и почти уверен, что через посредство той, которая написала эти строки и он, и все мы получим свободу и он добьется того, чего так сильно желает, - возможности вернуться в лоно святой матери церкви, от которой он, как гнилой член, отделен и отторгнут за свое невежество и свою греховность. Ренегат говорил это, проливая такие обильные слезы и с признаками такого сильного раскаяния, что мы все единодушно согласились и решили сказать ему правду и дали ему обо всем подробный отчет, ничего не утаив от него. Мы показали ему окошечко, из которого появлялась тростниковая палка, и он отметил себе тот дом и обещал приложить особое и величайшее старание узнать, кто там живет. Вместе с тем мы решили, что было бы хорошо тотчас же ответить на письмо мавританки, раз у нас есть, кто может это сделать; и ренегат написал то, что я ему диктовал и теперь повторю вам слово в слово, так как из всех существенных подробностей случившегося со мной события ни одна не изгладилась из моей памяти и не изгладится, пока я буду жив. Словом, мы ответили мавританке следующее:

"Да хранит тебя истинный Аллах, сеньора моя, а также благодатная Марией, которая есть истинная Матерь Божия; это Она вложила в сердце твое желание уехать в христианские страны, потому что любит тебя. Попроси Ее, не будет ли Ей угодно научить тебя, как привести в исполнение Ее приказание: Она такая добрая, что сделает это. От моего имени и от имени всех тех христиан, которые здесь со мной, обещаю сделать для тебя все, что только в наших силах, и даже умереть за тебя. Не оставь написать мне и сообщить, что ты думаешь делать, и я всегда тебе отвечу, потому что великий Аллах послал нам пленного христианина, который так хорошо умеет говорить и писать на твоем языке, как ты это видишь из этих строк. Поэтому можешь без всяких опасений извещать нас обо всем, о чем желаешь. Относительно же твоих слов, что, если б ты уехала в христианские страны, ты сделалась бы моей женой, - это обещаю тебе, как добрый христианин, и знай, что христиане лучше исполняют свои обещания, чем мавры. Да хранят тебя, моя сеньора, Аллах и Мариен, Мать Его".

Письмо было написано и запечатано, но мне пришлось ждать еще два дня, пока баньо не опустел, как обыкновенно, и тотчас же я отправился к обычному месту на маленькой террасе посмотреть, не появится ли тростниковая палка, - что и не замедлило случиться. Как только я ее заметил, хотя и не мог видеть, кто ее держит, я показал письмо, желая дать понять, чтоб привязали нитку; но она уже оказалась привязанной; и я прикрепил к ней письмо, и вскоре затем появилась снова наша звезда с белым знаменем мира - с привязанным на палке платочком. Палка упала; я ее поднял и нашел в платке серебряными и золотыми монетами более пятидесяти червонцев, которые в пятьдесят раз увеличили нашу радость и укрепили в нас надежду добыть себе свободу. В ту же ночь вернулся наш ренегат и сообщил, что, по собранным им сведениям, в том доме действительно живет мавр, о котором нам говорили, зовут его Ахи-Мора-то; он в высшей степени богат и имеет единственную дочь, наследницу всего его состояния. По общему мнению, в городе она самая красивая женщина во всей Берберии и многие из вице-королей, приезжавших сюда, просили ее себе в жены, но она не пожелала выйти замуж. Он еще узнал, что у нее была невольница - христианка, теперь уже умершая, и все это согласовалось с тем, что было написано в письме. Мы стали тотчас совещаться с ренегатом, какой бы придумать план, чтобы увезти мавританку и всем нам вернуться в христианские земли. Наконец было решено, что мы подождем второго письма Сораиды, - так звали ту, которая теперь хочет называться Марией, - так как мы хорошо понимали, что никто другой и только она одна может указать нам выход из всех наших затруднений.

Когда мы пришли к этому решению, ренегат просил нас не тревожиться, потому что он расстанется с жизнью или добудет нам свободу. Четыре дня баньо был полон народа, вследствие чего палка не появлялась целых четыре дня, но по истечении этого времени, когда баньо, по обыкновению, опустел, она появилась с очень пузатым платком, обещавшим счастливейшие роды. Когда палка вместе с платком спустились ко мне, я нашел в свертке письмо и сто червонцев одним золотом, а не другими монетами. Ренегат был тут же, мы дали ему прочесть письмо, когда вернулись в свое помещение, и он сказал, что оно заключает в себе следующее:

"Не знаю, сеньор мой, как устроить, чтобы нам уехать в Испанию, и Лела Мариен мне этого не сказала, хотя я просила ее о том. Можно будет вот что сделать: я дам вам через это окно множество денег золотом; выкупите себя ими - вы и ваши друзья, - и пусть кто-нибудь из вас поедет в христианские страны, купит там барку и вернется за остальными. Меня он найдет в саду моего отца, у ворот Бабасона {Babazon, или "Ворота скорби", названые так потому, что здесь совершались казни. В настоящее время южные ворота Алжира, близ морского берега, известны под тем же названием.}, близ морского берега, где я проведу все лето с моим отцом и моими слугами. Оттуда вы можете ночью похитить меня, ничего не опасаясь, и отвести на барку. Смотри, не забывай, что ты должен быть моим мужем, потому что иначе я попрошу Мариен наказать тебя. Если ты никому не можешь доверить ехать за баркой, выкупи себя и поезжай сам; я знаю, ты скорей всякого другого вернешься, так как ты рыцарь и христианин. Постарайся узнать, где наш сад; а когда я увижу, что ты будешь прохаживаться по террасе, я буду знать, что в баньо никого нет, и дам тебе много денег. Аллах да хранит тебя, сеньор мой".

Вот что заключало в себе второе письмо и что там говорилось. Услыхав в чем дело, каждый из нас выразил желание выкупиться, обещая поехать и вернуться со всевозможной точностью; и я тоже вызвался сделать это. Но всему воспротивился ренегат, говоря, что он ни в каком случае не согласится, чтобы кто-нибудь из нас один выкупился на свободу, пока мы не выкупимся все вместе, так как опыт научил его, как плохо освободившиеся исполняют обещания, данные ими в плену. Не раз знатные пленники прибегали к тому же способу: выкупят кого-нибудь и посылают с деньгами в Валенсию или на Майорку, чтобы оснастить там барку и вернуться за теми, кто его выкупил. Но никогда эти посланцы не возвращались, так как полученная свобода и опасение снова ее потерять изглаживали из их памяти взятые ими на себя обязательства. Чтобы подтвердить сказанное им, он в кратких словах сообщил нам случай, только что происшедший с несколькими христианскими кабальеро, - один из самых странных случаев, когда либо приключавшихся в этих местностях, где на каждом шагу происходят изумительные и достойные удивления вещи. В заключение ренегат сказал, что то, что можно и следует сделать, - это отдать ему предназначавшиеся для выкупа пленного христианина деньги, чтобы он купил в Алжире барку под предлогом, что сделается купцом и будет вести торговлю с Тетуаном и всем побережьем. А когда он будет собственником барки, он легко найдет способ вывести нас всех из баньо и уехать с нами в море, тем более если еще мавританка, как она говорила, даст денег на выкуп всех, потому что, как только мы получим свободу, нет ничего легче, чем сесть на корабль хотя бы среди белого дня. Наибольшее затруднение в том, что мавры не позволяют никому из ренегатов покупать или держать барку, а только большие корабли для морских разбоев, так как боятся, что купивший барку - в особенности испанец - делает это, имея в виду бежать в христианскую землю. Впрочем, он устранит это препятствие тем, что войдет в долю с каким-нибудь мавром-тагарином {Тагаринами называли мавров, приехавших с границы, т. е. из Арагонии; thagr в переводе с арабского значит "граница".} как в покупке с ним барки, так и прибылей с товаров; и под этим прикрытием барка будет в его власти, после чего он считает, что все будет достижимо. Хотя мне и моим товарищам казалось предпочтительнее послать за баркой на Майорку, как говорила мавританка, но мы не смели противоречить ренегату, боясь, что, если мы не согласимся принять его предложение, он нас выдаст, подвергнет опасности лишиться жизни и обнаружит наше соглашение с Сораидой, за жизнь которой мы все отдали бы нашу. Итак, мы решили предать судьбу свою в руки Божьи и ренегата. В то же время был послан ответ Сораиде, в котором мы сообщали ей, что сделаем все, что она нам советует, потому что она так хорошо придумала, точно Лела Марией все ей подсказала; от нее одной зависит, отложить ли это дело или же тотчас приняться за выполнение его. Я подтвердил ей снова, что сделаюсь ее мужем, после чего на следующий же день, когда баньо оказался пустым, она посредством палки и платка дала нам в несколько приемов две тысячи червонцев золотом и письмо, в котором сообщала, что в первую хума, т. е. пятницу, она уезжает в сад своего отца, но до отъезда даст нам еще больше денег; в случае же если и это окажется недостаточным, пусть мы сообщим ей, и она нам даст столько, сколько мы пожелаем, так как у ее отца так много денег, что он ничего не заметит, тем более что все ключи в ее руках.

Мы дали ренегату пятьсот червонцев на покупку барки, а за восемьсот выкупился я, дав деньги одному купцу из Валенсии, который в то время был в Алжире. Он выкупил меня у короля на слово и взял к себе, обещав с первым же кораблем, который придет из Валенсии, внести за меня выкуп, потому что если б он сейчас внес деньги, то возбудил бы в короле подозрение, не была ли эта сумма уже давно в Алжире, а купец скрыл ее, пустив в оборот. Словом, мой господин был такой подозрительный, что я ни в каком случае не решился бы тотчас же выплатить ему деньги. В четверг, накануне той пятницы, когда прекрасная Сораида должна была ехать в сад, она дала нам еще тысячу червонцев и сообщила о своем отъезде, прося меня, если я выкуплюсь, сейчас же разыскать сад ее отца и, во всяком случае, придумать удобный предлог для того, чтобы пойти туда и повидаться с ней. Я ответил ей в кратких словах, что так и сделаю и чтобы она не забыла поручить нас Леле Мариен во всех молитвах, которым научила ее пленная христианка. Сделав это, мы приняли меры внести выкуп и за остальных трех товарищей, с тем чтоб облегчить им выход из баньо, а также чтобы они, видя меня выкупленным, а себя нет, хотя и имеются для этого деньги, не встревожились бы и дьявол не подсказал им сделать что-либо во вред Сораиде, так как, хотя я и хорошо знал, что это за люди, и мог быть вполне спокоен на их счет, тем не менее я не желал подвергать все дело риску. Поэтому я выкупил их тем же способом, как и себя, передав все деньги купцу, чтобы он с уверенностью и спокойно мог бы поручиться за нас, хотя мы не открыли ему ни нашего заговора, ни нашей тайны вследствие опасности, которую это могло бы повлечь за собой.