Часть первая. Глава XXXIV. в которой продолжается рассказ о Безрассудно-любопытном

Если войску, как говорят, плохо без главнокомандующего, а крепости - без коменданта, куда хуже, говорю я, молодой замужней женщине без мужа, разве только отъезд его вызван самыми важными причинами. Мне без вас так плохо, и так невыносимо ваше отсутствие, что, в случае если вы не вернетесь скоро, я должна буду уехать из дому и искать приюта у моих родителей, хотя бы пришлось бросить дом ваш без призора, потому что тот сторож, которого вы оставили - если только он здесь в этой должности, - заботится, как мне кажется, больше о своем удовольствии, чем о том, что вас касается. А так как вы человек умный, мне вам нечего больше говорить и было бы нехорошо, если бы я еще что-нибудь добавила.

Письмо это Ансельмо получил, и он увидел из него, что Лотарио приступил к делу и что, должно быть, Камилла ответила ему так, как он того желал. В высшей степени довольный этим известием, он на словах послал сказать Камилле, чтобы она ни в каком случае не меняла бы местожительства, потому что он вернется очень скоро. Этот ответ Ансельмо изумил Камиллу и привел ее в еще большее замешательство, так как ей нельзя было оставаться дома, а еще менее можно было уехать к родителям, потому что, оставаясь, она подвергала опасности свою честь, а уезжая, ослушивалась приказаний своего мужа. Наконец она решила сделать то, что было наихудшим для нее: остаться дома и не избегать общества Лотарио, чтобы не дать повода для пересудов среди прислуги; и она уже сожалела о том, что писала мужу, боясь, не подумает ли он, что Лотарио заметил в ней вольности, побудившие его отнестись к ней без должного уважения. Но твердо уверенная в своей добродетели, она, положившись на Бога и добрые свои намерения, решила дать молчаливый отпор всему, что Лотарио мог бы ей сказать, и вместе с тем не извещать мужа ни о чем больше, чтобы не вовлечь его в ссору и неприятности. Она даже стала придумывать, как бы ей лучше оправдать Лотарио перед Ансельмо, когда он спросит у нее о причине, побудившей ее написать письмо. С этими намерениями, более почтенными, чем рассудительными или достигающими своей цели, она на следующий день выслушала Лотарио, который в этот раз приступил к делу так страстно, что поколебал твердость Камиллы и ей нужно было призвать на помощь всю свою добродетель, чтобы в глазах ее не выразилось то нежное сострадание, которое слезы и слова Лотарио пробудили в ее груди. Все это Лотарио подметил, и все это еще более воспламенило его. Наконец он нашел нужным, - пользуясь временем и случаем, представленным ему отсутствием Ансельмо, - еще теснее обложить осажденную им крепость и потому повел атаку на ее самолюбие, восхваляя ее красоту, так как нет вещи, которая столь быстро ниспровергала и разрушала бы укрепленные башни тщеславия красивой женщины, как это самое тщеславие, когда им вооружится язык лести. И действительно, Лотарио подвел так рьяно и такими орудиями подкоп под скалу ее добродетели, что если б Камилла была из бронзы, и то она не могла бы устоять. Лотарио плакал, умолял, обещал, льстил, настаивал и притворялся с таким чувством, с такими проявлениями искренности, что преодолел скромность Камиллы и торжествовал победу, которой менее всего ожидал и более всего желал. Камилла уступила, Камилла сдалась. Но что же удивительного в том, если и дружба Лотарио не устояла? Вот наглядный пример, показывающий нам, что любовную страсть можно победить только бегством, и никто не должен вступать в борьбу с столь могучим врагом, так как нужны божественные силы, чтобы победить в таких случаях человеческие силы.

Только одна Леонела знала об увлечении своей госпожи, потому что два вероломных друга и новых любовника не могли скрыть этого от нее. Лотарио решил не говорить Камилле о выдумке Ансельмо и о том, как сам он доставил ему случай добиться успеха, - чтобы не уронить этим своей любви в ее глазах и она не подумала, что он только так, мимоходом, без внутреннего побуждения, домогался ее. Несколько дней спустя Ансельмо вернулся домой и не заметил, чего недостает у него здесь, а недоставало того, что он менее всего умел беречь, но чем он больше всего дорожил. Тотчас-же отправился он к Лотарио и застал его дома. Они обняли друг друга, и Ансельмо спросил, какие он даст ему известия: о жизни ли или о смерти.

- Известия, которые я могу тебе дать, о друг Ансельмо, - сказал Лотарио, - те, что жена твоя достойна служить примером и образцом всем хорошим женщинам. Слова, которые я ей говорил, унес ветер; мои обещания она встретила с презрением, подарки не приняла, а над притворными моими слезами громко смеялась. Словом, являясь совершенством в смысле красоты, Камилла вместе с тем и сокровищница, в которой хранится целомудрие и в которой обитают благоразумие, скромность и все добродетели, делающие честную женщину достойной высших похвал и величайшего счастия. Возьми назад свои деньги, друг; вот они, мне не пришлось даже дотронуться до них, так как добродетель Камиллы не сдается на столь низкие вещи, как обещания и подарки. Довольствуйся этим, Ансельмо, не стремись к новым испытаниям сверх уже сделанных и, так как тебе удалось пройти с сухими ногами по морю трудностей и подозрений, в которое нас повергают и могут повергнуть женщины, не пускайся опять в глубокую пучину новых беспокойств и не испытывай с другим кормчим прочность и силу того корабля, который небо послало тебе, чтобы переправляться с ним по житейскому морю, а считай, что ты вошел в безопасную гавань, укрепись в ней на якорях приятного размышления и оставайся так, пока не придут требовать у тебя тот долг, от уплаты которого не освобождает никакая знатность происхождения или дворянская грамота.

Ансельмо был донельзя обрадован словами Лотарио и так им верил, словно изречениям какого-нибудь оракула. Но тем не менее он просил его не отказываться от начатого предприятия хотя бы ради одного только любопытства и времяпровождения, не прибегая уже к столь настойчивым мерам, как он это делал до сих пор. Он желает только одного: чтобы Лотарио в честь Камиллы, под именем Хлори, сочинил несколько хвалебных стихотворений. Со своей стороны, он сообщит Камилле, что друг его влюблен в одну даму, которую он называет именем Хлори, чтобы иметь возможность воспевать ее с должным уважением к ее добродетели. Если же Лотарио не хочет дать себе труд сочинять эти стихи, он предлагает сам написать их вместо него.

- Этого не нужно - сказал Лотарио, - потому что музы не так уже враждебно относятся ко мне, чтобы время от времени не посещать меня. Расскажи Камилле то, что ты сейчас придумал о моей мнимой любви; стихи же я сам напишу, и если они не будут так хороши, как заслуживал бы предмет их, по крайней мере, они будут настолько хороши, насколько это окажется в моих силах.

Таким образом безрассудный муж сговорился с вероломным другом, и, вернувшись домой, Ансельмо спросил Камиллу о том, о чем, к ее удивлению, он до сих пор еще не спрашивал ее, а именно: он пожелал узнать причину, почему она ему написала письмо, которое он получил от нее. Камилла ответила, что ей показалось, будто Лотарио смотрит на нее несколько более развязно, чем когда Ансельмо был дома, но теперь она этого не думает и уверена, что это ей только так показалось, потому что Лотарио избегает случаев видеться с ней и оставаться наедине. Ансельмо ответил, что она может вполне отбросить всякое подозрение, так как ему известно, что Лотарио влюблен в знатную сеньору из их же города, которую он воспевает под именем Хлори; а если бы он и не был влюблен, ей нечего опасаться ввиду правдивости Лотарио и великой дружбы, связывающей его с Ансельмо. Если бы Лотарио не уведомил вскоре Камиллу о том, что его любовь к Хлори вымышлена и что он рассказал о ней Ансельмо только для того, чтобы иметь возможность время от времени воспевать Камиллу, она, без сомнения, попала бы в приводящие в отчаяние сети ревности, но так как она была вовремя предупреждена, тревога эта прошла над нею, только слегка задев ее.

На следующий же день, когда все втроем сидели за столом, Ансельмо попросил Лотарио продекламировать некоторые из стихотворений, написанных им в честь возлюбленной его Хлори, и так как Камилла ее не знает, он смело может прочесть все, что пожелает.

- Даже если бы она и знала ее, - ответил Лотарио, - я бы ничего не скрыл, потому что, когда влюбленный восхваляет красоту своей дамы и упрекает ее в жестокости, он этим не бросает ни малейшей тени на ее доброе имя. Но будь что будет, могу лишь сказать, что вчера я написал сонет на неблагодарность этой Хлори, и вот он:

СОНЕТ

Когда весь мир, в сон сладкий погруженный,

В ночной тиши покоится вокруг,

Несчастный я, навек тобой плененный,

Шлю небу плач и стон мой, милый друг!

Когда заря взойдет и позлаченный

Востока край весь запылает вдруг,-

Вновь слезы лью, тоскою удрученный,

И вновь кляну жестокий свой недуг.

Когда с высот надзвездных к нам роняет

Светило дня свой жаркий луч, - больней

Тогда душа томится и страдает;

А ночь сойдет - тоска еще сильней.

И вижу я - к молитвам небо глухо,

И к ним вовек не склонит Хлори слуха!

Сонет очень понравился Камилле, но еще более - Ансельмо, который хвалил стихи и сказал, что сеньора, не отвечающая на такое искреннее чувство, чрезмерно жестокая, а Камилла спросила:

- Разве все то, что говорят влюбленные поэты, правда?

- Как поэты, они не всегда говорят правду, - ответил Лотарио, - но как влюбленные, они так же медлят признаться в своем чувстве, как и правдивы.

- В этом не может быть сомнения,- сказал Ансельмо, чтобы подтвердить и поддержать мнение Лотарио в глазах Камиллы, столь же не обращавшей вни-

мания на хитрости Ансельмо, как и влюбленной уже в Лотарио. Итак, находя удовольствие во всем, что исходило от него, и к тому же уверенная, что его чувства и стихи обращены к ней и она-то и есть настоящая Хлори. Камилла просила его, если он знает еще какой-нибудь сонет или другие стихи, сказать их.

- Я знаю еще один сонет, - ответил Лотарио, - но не думаю, чтобы он был так же хорош, как первый, или точнее говоря, я думаю, что первый не был так плох, как этот; но судите об этом сами, потому что вот он:

СОНЕТ

Да, смерть моя близка, и если вновь моленья

Отвергнешь ты мои, - она еще верней:

У ног твоих умру, но в смертное мгновенье

Боготворить тебя я буду лишь сильней!

Когда уйду в страну я мрака и забвенья,

Утрачу славу, честь, мечты все юных дней,-

Но сберегу в душе твое изображенье,

Прекрасный облик твой, запечатленный в ней!

Святыней я хранил его в дни испытанья

И не могли любовь мою к тебе сломить

Отпор суровый твой и все мои страданья.

О, горе, чья судьба по океану плыть

В неведомой дали, где в мраке бурной ночи

Ни гавань, ни маяк, а гибель смотрит в очи!

Ансельмо похвалил также и второй сонет, как хвалил и первый, и таким образом он продолжал добавлять звено к звену в той цепи, которою он опутывал и сковывал свой позор; потому что, когда Лотарио больше всего бесчестил его, он больше всего уверял друга, что честь его возносится все выше, и таким образом с каждою ступенью, по которой Камилла спускалась до глубины своего унижения, она во мнении мужа своего все более и более поднималась к вершине добродетели и доброй славы. Между тем случилось так, что однажды, когда Камилла осталась наедине с своей горничной, она ей сказала:

- Мне совестно, друг Леонела, подумать, как мало я умела ценить себя, и даже не заставила Лотарио долгим ожиданием купить полное обладание тем, что я отдала ему так скоро по собственной доброй воле. Боюсь, он презрительно отнесется к моей податливости или моему легкомыслию, не принимая в расчет стремительности, с которой он меня взял, лишив тем возможности сопротивляться ему.

- Не тревожься этим, сеньора моя,- ответила Леонела, - так как нет основания и причины, чтобы ценность вещи уменьшилась, если ее дают скоро, лишь бы только то, что дают, было само по себе хорошо и ценно; а даже принято говорить, что тот, кто дает скоро, дает вдвое.

- Но также принято говорить, - ответила Камилла, - что то, что стоит мало, мало и ценится.

- Это не относится к тебе,- ответила Леонела, - потому что любовь, как я слышала, иногда летает, а иногда ходит; с этим она быстро бежит, с тем идет медленно; некоторых охлаждает, иных воспламеняет; одного ранит, другого убивает; не успеет она вступить на поприще своих желаний,

как в то же мгновение уже и завершает его, добившись цели; утром обыкновенно она начнет осаду крепости, а к вечеру уже овладевает ею, потому что нет силы, которая могла бы противостоять ей. И раз это так, что же пугает тебя или чего же ты боишься, если то же самое, должно быть, случилось и с Лотарио, так как средством покорить вас любовь избрала отсутствие моего господина? И оказалось необходимым, чтобы в его отсутствие произошло то, что решила любовь раньше, чем Ансельмо имел время вернуться, так как при нем дело не было бы доведено до конца, потому что у любви нет лучшего помощника для выполнения ее желаний, как случаи, и она пользуется им во всех своих делах, особенно же вначале. Все это я знаю очень хорошо, больше по собственному опыту, чем понаслышке, и когда-нибудь я расскажу тебе об этом, сеньора, - ведь и я тоже из плоти, и в жилах у меня молодая кровь. А сверх того, сеньора Камилла, ты ведь уступила и отдалась не прежде того, как увидела в глазах, во вздохах, объяснениях, обещаниях и подарках Лотарио всю его душу, узнав из нее и из его прекрасных качеств, насколько он достоин, чтобы его любили. Если же это так, не давай робким и щепетильным мыслям овладевать твоим воображением и будь уверена, что Лотарио так же высоко ценит тебя, как ты ценишь его. Живи, счастливая и довольная тем, что, если ты уже попалась в сети любви, тот, кто тебя поймал в них, исполнен чести и достоинств и у него не только есть четыре буквы, которые, как говорят, должны отличать всякого хорошего влюбленного {Эти четыре буквы - четыре S, именно: Sabio, Solo, Solicite, Secreto (умный, единственный, заботливый, сдержанный на словах), намек на несколько строчек из поэмы друга Сервантеса Люиса Бараона де Сото "Слезы Анжелики", в которых эти качества перечисляются.}, но и целая азбука. А нет, - послушай - и убедишься, что я знаю ее наизусть. Он - как я вижу и могу судить о том - ангелоподобный, богатый, великодушный, добрый, гордый, единственный, жизнерадостный, искренний, красивый, любящий, мужественный, нежный, остроумный, признательный, рассудительный, скромный, талантливый, участливый, франтоватый, холостой, целомудренный, честный, шустрый, щедрый; ф не идет к нему, потому что это буква грубая; э не нужно, так как уже было е; а я {Азбука Леонелы не может быть буквально переведена на русский язык из-за несходства русской азбуки с латинской, а только приблизительно.} - ревнитель твоей чести.

Камилла рассмеялась над азбукой своей прислужницы и нашла, что Леонела более опытна в любовных делах, чем говорит. Та призналась в этом, открыв Камилле, что у нее есть ухаживатель, один молодой человек, хорошего происхождения, из их же города. Это очень смутило Камиллу; ее пугала мысль, чтобы этим путем честь ее не подверглась опасности. Она стала расспрашивать Леонелу, зашли ли они дальше разговоров, на что та без всякого стыда и с величайшею развязностью ответила, что, конечно, зашли; ведь вещь известная, что проступки барынь вызывают нахальство в их служанках, и лишь только те заметят, что госпожи их споткнулись, им ничего не значит самим захромать, и так, чтобы все об этом узнали. Камилла не могла сделать ничего другого, как только попросить Леонелу не говорить тому, кого она называла своим любовником, о ее деле и вести и свое собственное в такой тайне, чтобы ни Ансельмо, ни Лотарио ничего не узнали о нем. Леонела ответила, что она это и сделает; но сдержала свое обещание таким образом, что оправдала опасения Камиллы лишиться через нее своего доброго имени. Безчестная и дерзкая Леонела после того, как узнала, что поведение ее сеньоры не такое, какое было раньше, осмелилась ввести в дом и держать здесь своего любовника, уверенная, что, если бы ее госпожа и увидела его, она не решится выдать ее, так как в числе дурных последствий, которые, между прочим, влекут за собой грехи барынь, они делаются рабынями собственных своих служанок и вынуждены покрывать их безнравственность и низость. То же случилось и с Камиллой. Не раз, а несколько раз видела она, что Леонела принимает своего любовника в одной из комнат ее дома, и не только не осмеливалась бранить ее за это, а даже сама давала ей возможность прятать его и устраняла все препятствия с ее дороги, чтобы он не попался на глаза Ансельмо. Однако она не могла предотвратить того, чтобы Лотарио однажды не увидел его выходящим из ее дома на рассвете. Не зная, кто это такой, он сначала подумал, уж не привидение ли это, но, увидав, как оно шагает, заботливо и осторожно прикрываясь и закутываясь плащом, Лотарио бросил свою глупую мысль и остановился на другой, которая привела бы их всех к гибели, если бы Камилла не нашла средства помочь беде. Лотарио и в голову не приходило, что человек, которого он видел выходящим в столь необычайный час из дома Ансельмо, явился туда для Леонелы; он даже вообще забыл, что существует на свете какая-то Леонела, и подумал, что Камилла, так легко и с такою готовностью отдавшись ему, поступила так же и с другим. Вот те последствия, которые, между прочим, влечет за собой порочность дурной женщины; ее чести перестает доверять даже и тот, мольбам и упрашиваниям которого она уступила, и он воображает, что она еще с большею легкостью, чем ему, отдастся другим, и всякому подозрению в этом направлении он готов слепо верить. Весь здравый смысл Лотарио, казалось, в ту минуту изменил ему, и все благоразумные мысли исчезли из его головы, потому что, нимало не задумываясь над тем, поступает ли хорошо или дурно, тотчас же, прежде чем Ансельмо встал, он, весь горя нетерпением, ослепленный бешеною ревностью, терзавшей ему душу, умирая от желания отомстить Камилле, которая ничем его не оскорбила, помчался к Ансельмо и сказал ему:

- Знай, Ансельмо, что уже давно я боролся с собой и изо всех сил сдерживался, чтобы не открыть тебе того, что уже невозможно и несправедливо дольше скрывать от тебя. Знай же, что крепость Камиллы сдалась и что она готова подчиниться всему, что бы я ни пожелал. Если же я до сих пор медлил открыть тебе эту горькую истину, то лишь потому, что хотел убедиться, легкомысленная ли это прихоть с ее стороны, или же она поступает так, чтобы испытать меня и убедиться в серьезности любви, которую я ей, с твоего позволения, выказывал. Я думал также, что, если б она была такою, какою должна быть и какой мы оба считали ее, в таком случае она сама сообщила бы тебе о моих преследованиях. Но видя, что она медлит это сделать, я прихожу к заключению, что обещание, которое она мне дала, серьезно, именно: в следующий твой отъезд из дому, она придет ко мне на свидание в уборную, где хранятся твои драгоценности (и действительно, Камилла обыкновенно виделась с ним там). Но я бы не хотел, чтобы ты поспешно бросился мстить; ведь грех содеян пока только лишь мысленно, и могло бы случится, что в промежутке до времени его совершения Камилла переменит свое намерение и почувствует раскаяние. Так как ты до сих пор во всем или же отчасти следовал всегда моим советам, прими во внимание и следуй и тому, который я сейчас тебе дам, чтобы ты, не ошибаясь и зрело обсудив, мог бы поступить так, как найдешь наиболее для себя подходящим. Сделай вид, что уезжаешь на два или на три дня из дому, как это уже не раз бывало, а между тем спрячься в своей уборной, где благодаря драпировкам, которые там находятся, и другим вещам, ты можешь легко укрыться. Тогда ты увидишь своими собственными глазами, как я моими, что у Камиллы на уме. И если б это оказалось проступком, которого можно скорее опасаться, чем ждать его, ты за нанесенное тебе бесчестие сумеешь отомстить тайно, осторожно и умно.

Ансельмо был изумлен, смущен и поражен словами Лотарио, потому что слышал их как раз в то время, когда меньше всего ожидал их услышать, уверенный в том, что Камилла вышла победительницей из притворных ухаживаний за нею Лотарио, вследствие чего он стал уже наслаждаться славой ее победы. Долго молчал он, неподвижно устремив глаза на пол, и наконец сказал:

- Ты поступил, Лотарио, как я вправе был ждать от твоей дружбы. Во всем я должен следовать твоему совету; делай, что хочешь и храни эту тайну, как этого требует столь неожиданное событие.

Лотарио обещал это сделать, но, уходя от него, глубоко раскаялся в том, что сказал, - поняв, как глупо он поступил, так как и сам мог бы отомстить Камилле иным, менее жестоким и бесчестным способом. Он проклинал свое безумие, укорял себя за стремительность решения и не знал, к какому средству прибегнуть, чтобы исправить то, что он сделал, или найти какой-нибудь разумный исход. Наконец, он решил сказать обо всем Камилле, и, так как всегда мог найти случай это сделать, он в тот же день отправился к ней и застал ее одну. Увидев, что она может свободно говорить с ним, она сказала ему:

- Знайте, друг Лотарио, у меня на сердце тревога, которая так его гнетет, что, кажется, оно готово разорваться в груди у меня и было бы чудо, если б это не случилось; потому что бесстыдство Леонелы дошло до того, что она каждую ночь здесь в доме принимает своего любовника и остается с ним до рассвета в ущерб доброму моему имени, так как всякий, кто увидел бы его выходящим в столь необычные часы из дома, мог бы подумать обо мне все что угодно. И особенно мне досадно, что я не могу ни наказать, ни побранить ее, так как то обстоятельство, что она знает о моих с вами отношениях, налагает узду на мой язык и принуждает меня хранить молчание о ее связи. Но я боюсь, чтобы из всего этого не вышла бы какая-нибудь беда.

Сначала, когда Камилла так заговорила, Лотарио подумал, что это хитрость с целью ввести его в заблуждение и уверить, будто человек, которого он видел выходящим из ее дома, приходил к Леонеле, а не к ней. Но увидав, что она плачет, огорчена и ищет у него помощи, он ей поверил; а поверив, окончательно смутился и раскаялся в своем опрометчивом поступке. Тем не менее он просил Камиллу не тревожиться, так как он найдет средство обуздать наглость Леонелы. Затем он признался ей в том, что он сказал Ансельмо, подстрекаемый ярым бешенством ревности, и в том, как они оба условились, что Ансельмо спрячется в уборной, чтобы воочию убедиться в неверности к нему Камиллы. Вместе с тем Лотарио попросил у нее прощения за свое безумие и совета, как все исправить и благополучно выбраться из столь запутанного лабиринта, в который завлекло их его неблагоразумие. Камилла сильно встревожилась, услыхав сказанное ей Лотарио, и, раздосадованная, принялась осыпать его многими и справедливыми упреками, укоряя за дурные о ней мысли и за столь глупое и злое решение, к которому он пришел. Но так как от природы у женщины и в дурном, и в хорошем более находчивый ум, чем у мужчины, - хотя она и уступает ему, когда дело коснется обдуманного рассуждения, - то Камилла тотчас же нашла средство исправить это, по-видимому, столь непоправимое дело. Она сказала Лотарио, чтобы он уговорил Ансельмо на следующий же день спрятаться там, где они условились, потому что из этого обстоятельства она думает извлечь ту выгоду, чтобы с этих пор они могли без малейшего опасения и страха наслаждаться друг другом. Не открыв ему вполне своего плана, она только предупредила его, чтобы он позаботился, когда Ансельмо будет спрятан, прийти тотчас же, лишь только позовет Леонела, и на все, что Камилла ему скажет, пусть он отвечает так, как ответил бы, если б не знал, что Ансельмо подслушивает. Лотарио настаивал на более подробном объяснении ее намерения, чтобы он мог точнее исполнить все то, что окажется нужным.

- Повторяю, - ответила Камилла, - вам не о чем больше заботиться, как только отвечать мне на то, о чем я вас буду спрашивать.

Камилла не желала объяснить ему заранее, что, собственно, она имеет в виду, боясь, что он не захочет следовать ее плану, который казался ей таким хорошим, но придумает и отыщет другие, а они могут быть не столь удачными. С этим и ушел Лотарио; а на следующий день, Ансельмо под предлогом посещения своего приятеля в деревне уехал из дому, но тотчас же вернулся и спрятался в уборной, а это он мог сделать тем удобнее, что Камилла и Леонела нарочно предоставили ему благоприятный случай. Спрятавшись, Ансельмо терзался тем страшным душевным волнением, которое - как легко можно представить себе - должен испытывать тот, кто ожидает видеть собственными глазами смертельный удар, нанесенный его чести, потому что он готовился через несколько мгновений лишиться высшего блага, которым, как он думал, он обладает в лице своей возлюбленной Камиллы. Вполне уверенные и твердо зная, что Ансельмо уже спрятался, Камилла и Леонела вошли в уборную, и не успела Камилла переступить порог, как она, глубоко вздохнув, сказала:

- Ах, Леонела, друг, не лучше ли прежде, чем я приведу в исполнение то, о чем я не желала, чтобы ты узнала, из опасения, как бы ты мне не помешала, - не лучше ли было бы взять тебе кинжал Ансельмо, который я спрашивала у тебя, и пронзить им гнусное мое сердце. Но не делай этого, потому что не было бы справедливо, чтобы я несла наказание за чужую вину. Мне прежде всего хотелось бы знать, что такое видели во мне дерзкие и бесстыжие глаза Лотарио, что могло дать ему смелость открыться в столь низком желании, как то, которое он мне открыл на позор своему другу и к моему бесчестию. Подойди к окну, Леонела, и позови его, потому что, без сомнения, он уже ждет на улице, надеясь привести в исполнение гнусное свое намерение, - но раньше этого я приведу в исполнение мое, столько же жестокое, как и благородное решение.

- Ах, сеньора моя, - ответила ловкая и хорошо наученная Леонела, - что же ты хочешь делать с этим кинжалом? Не хочешь ли, быть может, лишить себя жизни или же отнять ее у Лотарио? И то и другое, если оно у тебя на уме, привело бы лишь к потере доброго твоего имени и доброй твоей славы. Лучше бы тебе затаить обиду и не дозволять злому этому человеку войти к нам в дом и найти нас здесь одних. Подумай, сеньора, ведь мы слабые женщины, а он мужчина, да и предприимчивый, а так как он придет с дурной целью, быть может, ослепленный страстью, прежде чем ты приведешь в исполнение свое намерение, он сделает то, что для тебя было бы хуже, чем отнять у тебя жизнь. Горе сеньору моему Ансельмо, что он дал этому нахалу такую власть у себя в доме! Но если ты убьешь его, сеньора,- а я думаю, ты намерена это сделать, - как потом нам быть с ним, с мертвым?

- Как нам быть, друг мой? - переспросила Камилла. - Мы его оставим, и пусть Ансельмо похоронит его, потому что, по справедливости, нельзя лишить его удовлетворения взять на себя труд закопать в землю собственный свой позор. Зови Лотарио, спеши, так как все время, что я медлю заслуженною местью за нанесенное мне оскорбление, мне кажется нарушением верности, которой я обязана моему супругу.

Все это слышал Ансельмо, и с каждым словом, сказанным Камиллой, мысли его более и более перестраивались; когда же он услышал, что она решила убить Лотарио, он хотел открыться и выйти из своей засады, чтобы помешать этому; но его удержало желание посмотреть, чем кончится столь смелое и похвальное решение, и он был намерен выйти вовремя, чтобы предотвратить совершение этого поступка. Но тут с Камиллой случился глубокий обморок, и Леонела, уложив ее на кровать, которая там стояла, начала горько плакать, говоря:

- Ах, несчастная я, если мне суждено испытать такое горе, что здесь, на руках у меня, умрет цвет благонравия в мире, венец добрых женщин, образец целомудрия! - К этому она добавила другие тому подобные вещи, так что всякий, кто ее слышал, счел бы ее за самую огорченную и преданную горничную в мире, а сеньору ее - за новую, гонимую судьбой Пенелопу. Но Камилла скоро оправилась от своего обморока и, придя в себя, сказала:

- Что ж ты, Леонела, не идешь звать самого вернейшего друга из друзей, которых когда-либо освещало солнце или ночь покрывала своим мраком? Скорей беги, спеши, иди, чтобы из-за твоего промедления не угас огонь моего гнева и справедливая месть, к которой я стремлюсь, не разрешилась одними лишь угрозами и проклятиями.

- Иду звать его, сеньора моя, - ответила Леонела, - но прежде ты должна дать мне этот кинжал, чтобы в отсутствие мое ты не сделала вещи, из-за которой пришлось бы всю свою жизнь проливать слезы тем, кто тебя любит.

- Будь спокойна, друг мой Леонела, я этого не сделаю, - ответила Камилла,- потому что, какой бы я ни казалась в твоих глазах безрассудной и опрометчивой, отстаивая свою честь, все же я не доведу своего безрассудства и опрометчивости до такой степени, как та Лукреция, о которой говорят, что она лишила себя жизни, не совершив никакого проступка и не убив предварительно того, кто был виновником ее несчастия. Я умру, если мне суждено умереть, но не иначе как получив удовлетворение и отомстив тому, из-за которого я должна была прийти сюда плакать над дерзостями его, возникшими без всякой моей вины.

Леонела заставила себя долго просить, прежде чем она пошла звать Лотарио; но наконец она ушла, а в ожидании ее возвращения Камилла, делая вид, что разговаривает сама с собой, сказала:

- Господи, помоги мне! Не умнее ли было бы, если б я отослала Лотарио, как это делала уже много раз, чем давать ему повод, как это делаю теперь, считать меня бесчестной и дурной женщиной, хотя бы лишь до того времени, когда мне можно будет вывести его из его заблуждения. Без сомнения, это было бы лучше, но я не была бы отомщена, и честь моего мужа осталась бы неудовлетворенной, если б он так легко и таким гладким путем мог уйти оттуда, куда его завлекли низкие его желания. Пусть же изменник заплатит жизнью за свое бесстыдное посягательство, и пусть узнает мир - если б ему когда-либо довелось узнать об этом, - что Камилла не только сохранила верность супругу своему, но отомстила тому, кто дерзнул оскорбить его честь. Тем не менее я думаю, было бы лучше обо всем сказать Ансельмо; хотя я ему уже намекала об этом в письме, которое писала ему в деревню... Если же он тогда не поспешил принять меры против зла, на которое я указывала, это, по-видимому, произошло вследствие того, что по доверчивости и доброте своей он не хотел и не мог понять, чтобы в груди столь преданного ему друга могли таиться такие оскорбительные для чести его замыслы! И я сама долгое время не верила тому и не поверила бы никогда, если б он в своей наглости не дошел до того, что обнаружил предо мною низкие свои поползновения подарками, широковещательными обещаниями и неотступными слезами. Но зачем я говорю теперь все это? Разве смелое решение нуждается в каких-либо оправданиях? Конечно, нет! Итак, прочь изменников! Ко мне, мщение! Пусть войдет сюда вероломный, пусть явится, приблизится, умрет, погибнет, - и пусть будет что будет! Чистой была я отдана во власть тому, кого небо назначило мне в супруги, и чистой должна я расстаться с ним, даже если б мне пришлось омыться в моей безвинной крови и в преступной крови самого вероломного из друзей, которых когда-либо видел свет.

И, говоря это, она ходила по комнате с обнаженным кинжалом такими необычайными и странными шагами и с такими жестами, что казалось, лишилась рассудка и походила скорее на бешеного убийцу, чем на нежную женщину.

Ансельмо, стоявший за драпировкой, за которою он спрятался, видел все это и был крайне изумлен, а то, что он видел и слышал, казалось ему вполне достаточным, чтобы рассеять даже более сильные подозрения, чем его, и он уже желал, чтобы Лотарио не явился и испытание не было доведено до конца, опасаясь, как бы не приключилось какое-нибудь неожиданное несчастие. Он хотел было показаться и выйти, чтобы обнять жену и все ей объяснить, но удержался, увидев, что Леонела вошла в комнату, ведя за руку Лотарио. Лишь только Камилла его увидела, она провела перед собой на полу кинжалом большую черту и сказала:

- Лотарио, заметь себе то, что я сейчас скажу: если ты осмелишься перейти через вот эту черту или хотя бы приблизиться к ней, - в тот же миг, как я увижу, что ты собираешься это сделать, я вонжу себе в сердце этот кинжал, который держу в руках; прежде чем отвечать мне хоть слово, ты еще должен выслушать меня и потом уже можешь говорить, что найдешь нужным. Во-первых, Лотарио, я желаю, чтобы ты мне сказал: знаешь ли ты мужа моего Ансельмо и какого ты о нем мнения, и во-вторых, затем спрашиваю тебя, знаешь ли ты меня? Ответь на это, не смущаясь и недолго задумываясь, что мне ответить, так как не очень затруднительно то, о чем я тебя спрашиваю.

Лотарио не был так неопытен, чтобы не догадаться с первой же минуты, когда Камилла сказала ему, чтобы он спрятал Ансельмо в уборной, что она, собственно, имела в виду, и поэтому он так ловко и хорошо сообразовался с ее намерениями, что они оба разыграли эту ложь лучше самой истины. Он ответил Камилле следующее:

- Не думал я, прекрасная Камилла, что ты позвала меня, чтобы спрашивать о вещах, столь далеких от намерения, с которым я сюда пришел. Если ты это делаешь, чтобы отсрочить обещанную мне милость, тебе следовало бы поступать таким образом раньше, так как ожидание желанного блага тем мучительнее, чем ближе надежда овладеть им. Но чтобы ты не говорила, что я не отвечаю на твои вопросы, скажу, что знаю твоего супруга Ансельмо и мы дружны с ним с самых нежных лет; не хочу ничего говорить о нашей дружбе, столь хорошо известной тебе, чтобы самому не свидетельствовать о том оскорблении, которое нанести ему вынуждает меня любовь, это могучее оправдание самых величайших заблуждений. И тебя я знаю, и обладание тобою ставлю столь же высоко, как это делает и Ансельмо. Если б это не было так, я, будучи тем, что я есть, не пошел бы из-за меньших чар, чем твои, против своего долга, против священных законов истинной дружбы, теперь из-за столь могучего врага, как любовь, нарушенных и попранных мной.

- Если ты сознаешься в этом, - ответила Камилла, - смертельный враг всего, что по справедливости заслуживает любви, - с каким же лицом осмеливаешься ты явиться перед той, о которой ты знаешь, что она зеркало, в которое смотрится тот, о ком ты не должен был бы забывать, чтобы видеть, как мало причины у тебя оскорблять его! Но, ах, я несчастная! Я догадываюсь, что тебя побудило отнестись с таким неуважением к самому себе. Верно, какое-нибудь легкомыслие мое, потому что назвать это нескромностью я не хочу, так как оно не могло произойти из обдуманного решения, а лишь только из какой-нибудь неосторожности, незаметно совершаемой женщинами, когда они уверены в том, что им нечего остерегаться. А если это не так, скажи, о изменник: когда я отвечала на просьбы твои словом или знаком, которые могли бы возбудить в тебе хоть тень надежды на достижение твоих низких желаний? Когда твои слова любви не были строго и презрительно отвергнуты мною? Когда придавала я веру твоим многочисленным обещаниям или принимала еще более часто предлагаемые мне тобою подарки? Но, так как мне кажется, что никто не может долго упорствовать в любовном искательстве, если его не поддерживает надежда, я готова приписать себе вину твоей дерзости, потому что, без сомнения, какая-нибудь неосторожность с моей стороны питала столько времени твои предосудительные старания, и поэтому я хочу наказать себя и обрушить на себя кару, которую заслуживает твоя вина. А чтобы ты, видя, насколько я жестоко отношусь к себе, понял, что мне нельзя иначе отнестись и к тебе, я решила позвать тебя сюда, чтобы ты был свидетелем жертвы, которую я хочу принести опозоренной чести моего благородного супруга, оскорбленного тобою как нельзя более преднамеренно, а также оскорбленного и мною по неосторожности, состоявшей в том, что я не сумела избежать случая, если только он действительно представился, который поощрил в тебе дурные твои намерения. Повторяю: подозрение, что какая-нибудь неосмотрительность с моей стороны пробудила в тебе твои безумные мысли, более всего меня мучит, и за это я главным образом желаю покарать себя собственными руками, потому что, если б это сделал другой палач, может быть, вина моя стала бы еще более гласной... Но прежде, чем я это сделаю, я хочу, убивая себя, убить и увлечь с собой и того, чья смерть может вполне удовлетворить жажду мести, к которой я стремлюсь и на которую надеюсь, считая ее - где бы она ни была выполнена - за кару, обрушенную беспристрастным и неподкупным правосудием на того, кто довел меня до столь отчаянного шага.

И, говоря эти слова, она с неимоверной силой и быстротой бросилась на Лотарио с обнаженным кинжалом с таким, казалось, пылким желанием вонзить ему в грудь этот кинжал, что даже у него самого явилось сомнение, притворно ли это с ее стороны или нет, и он был вынужден пустить в ход всю свою силу и ловкость, чтобы помешать Камилле ранить его. Она сумела так живо разыграть этот странный подлог и обман, что, желая придать ему окраску истины, вздумала оттенить его собственною своею кровью, так как, увидав, что ей нельзя, или притворяясь, что ей нельзя нанести удар Лотарио, она воскликнула:

- Если судьбе не угодно полностью удовлетворить мое справедливое желание, по крайней мере она не настолько могущественна, чтоб помешать мне удовлетворить его хоть отчасти.

И, сделав усилие, чтоб вырвать из рук Лотарио кинжал, который он крепко держал, она замахнулась им и, направив острие его себе в такое место, где нельзя было нанести глубокой раны, слегка вонзила его повыше левой ключицы, близ плеча, и тотчас же упала на пол, как бы лишившись чувств.

Лотарио и Леонела были донельзя удивлены и смущенны этим происшествием, все еще сомневаясь в истине его. Увидя Камиллу, лежавшую на полу и обливающуюся кровью, Лотарио кинулся к ней, испуганный, тяжело дыша, чтобы выдернуть кинжал, но когда он увидел, до чего незначительна ранка, страх его исчез и он опять изумился уму, хладнокровию и ловкости прекрасной Камиллы. Чтобы, со своей стороны, достойно разыграть роль, приходившуюся на его долю, он разразился продолжительным и полным скорби сетованием над телом Камиллы, точно она была уже мертвая, осыпая проклятиями не только самого себя, но и того, кто был причиной всего случившегося. Зная, что его слушает его друг Ансельмо, он говорил такие вещи, что всякий, слышавший их, больше пожалел бы о нем, чем даже о Камилле, хотя бы и считал ее мертвой. Леонела подняла Камиллу и положила на кровать, умоляя Лотарио пойти привести кого-нибудь, кто бы мог тайно лечить ее; а также она спросила совета и мнения его, что сказать Ансельмо об этой ране ее госпожи, если б он случайно вернулся прежде, чем она вылечится. Лотарио ответил, пусть говорят что хотят, так как он теперь не в состоянии дать какой-либо полезный совет. Он только велел ей поскорее остановить кровь, потому что сам он решил уйти туда, где люди больше не увидят его. С видом величайшего огорчения и волнения вышел он из дому и, очутившись один, вдали от всяких взоров, не переставал креститься, изумляясь искусству Камиллы и ловкости Леонелы. Он подумал, до чего, должно быть, теперь Ансельмо уверен в том, что его жена вторая Порция {Действующее лицо в драме Шекспира "Венецианский купец".}, и ему хотелось поскорее с ним увидеться, чтобы вместе отпраздновать обман и истину, так искусно переплетенные вместе, что этого нельзя было бы лучше вообразить себе.

Леонела, как сказано, остановила своей сеньоре кровь, которой оказалось не больше, чем требовалось, чтобы придать ее обману правдоподобный вид, и, обмыв вином рану, она перевязала ее, как сумела, говоря такие речи, пока она перевязывала ее, что если б им не предшествовали другие, они одни могли бы убедить Ансельмо в том, что его Камилла - образец целомудрия. К словам Леонелы присоединились и слова Камиллы, называвшей себя трусливой и малодушной, потому что у нее не хватило мужества как раз в то время, когда мужество ей было наиболее необходимо, чтобы лишить себя жизни, ставшей ей столь ненавистной. Она спросила у своей прислужницы совета, говорить ей или нет обо всем случившемся дорогому своему супругу, но та посоветовала лучше не говорить ему, так как, сделав это, она поставит его в необходимость отомстить Лотарио, а отомстить ему нельзя иначе, как подвергая и себя опасности, а хорошая жена не должна давать своему мужу повода для ссор, напротив, она должна их предупреждать, сколько возможно. Камилла ответила, что совет Леонелы кажется ей очень благоразумным и она ему последует; но во всяком случае надо придумать, что сказать Ансельмо относительно этой раны, которую он непременно увидит; на это Леонела отозвалась, что она даже и в шутку не умеет лгать.

- А я-то, сестра, - ответила Камилла, - разве я сумею? Никогда я не решусь ни сочинить, ни поддержать ложь, хотя бы это стоило мне жизни. Если же мы не в силах выпутаться из этого дела, не лучше ли нам сказать голую правду, чем быть пойманными во лжи?

- Не тревожься, сеньора, - ответила Леонела, - до завтра я подумаю, что нам сказать, а, быть может, оттого что рана на таком месте, удастся прикрыть ее так, чтобы Ансельмо не увидел ее, и авось благосклонное небо окажет нам помощь в столь справедливых и честных наших желаниях. Успокойся, сеньора моя, и постарайся прийти в себя, чтобы господин мой не застал тебя столь взволнованной. Остальное же предоставь моим заботам и Господу Богу, Который никогда не отказывает в своем покровительстве добрым намерениям.

Ансельмо слушал и смотрел с величайшим вниманием на представление трагедии гибели его чести, - трагедии, которую действующие в ней лица разыгрывали со столь удивительной и искренней страстью, что казалось, они действительно превратились в тех лиц, которыми они прикидывались. С нетерпением ждал Ансельмо ночи, чтобы уйти из дому повидаться с добрым своим другом Лотарио и вместе с ним порадоваться драгоценной жемчужине, найденной им в столь ярко обнаружившейся верности его супруги. Две женщины постарались доставить ему как можно скорее случай и возможность выйти из дому, и, воспользовавшись этой возможностью, он тотчас же побежал к Лотарио и, застав его, так горячо принялся обнимать его, наговорил ему столько о своем счастии и осыпал Камиллу такими похвалами, что всего этого передать нельзя. Лотарио слушал, но не был в состоянии выказать какие-либо признаки радости, потому что не мог не вспомнить, как ужасно обманул своего друга и как несправедливо оскорбил его. Хотя Ансельмо и видел, что Лотарио не радуется, но подумал, верно, это происходит оттого, что Камилла ранена, и тому причиной был Лотарио. Поэтому он между прочим сказал ему, чтоб он не огорчался случившимся с Камиллой, так как ее рана, несомненно, очень легкая, потому что госпожа и служанка сговорились скрыть ее от него, следовательно, опасаться нечего, и пусть же он веселится и радуется вместе с ним, так как благодаря помощи и рвению его он достиг величайшего счастия, какого лишь мог себе желать, и решил отныне не иметь других развлечений, как только писание хвалебных стихов в честь Камиллы, чтобы увековечить ее в памяти грядущих веков. Лотарио похвалил его доброе намерение и сказал, что и он, со своей стороны, поможет ему воздвигнуть столь великолепное здание. Таким образом Ансельмо оказался столь отменно обманутым человеком, какой только мог быть в мире. Он сам ввел за руку к себе в дом того, кого считал орудием своей славы, между тем как он был похитителем его чести, - а Камилла принимала Лотарио с выражением неудовольствия на лице, но со смеющимся сердцем. Этот обман длился еще некоторое время, пока по прошествии немногих месяцев колесо судьбы не повернулось и злое дело, скрытое с таким искусством, не выступило наружу, а Ансельмо пришлось заплатить жизнью за безрассудное свое любопытство.