Часть вторая. Глава XII. О страшном приключении, случившемся с доблестным рыцарем Дон Кихотом и храбрым Рыцарем Зеркал

Ночь, следовавшую за днем встречи их со Смертью, Дон Кихот и его оруженосец провели под несколькими высокими и тенистыми деревьями, причем Санчо уговорил рыцаря поесть из тех запасов, что Серый вез на себе. Во время ужина Санчо сказал своему господину:

- Сеньор, каким бы я оказался глупым, если бы выбрал себе в награду добычу первого приключения, которое ваша милость довела до конца, а не жеребят от ваших трех кобыл. Право же, право, воробей в руках лучше, чем коршун на лету.

- Тем не менее, - ответил Дон Кихот, - если б ты, Санчо, дал мне сразиться, как я того хотел, ты в качестве добычи получил бы, по крайней мере, золотую корону императора и разрисованные крылья Купидона, и то и другое я бы отнял у них, несмотря ни на какое сопротивление, и отдал бы тебе в руки.

- Скипетры и короны театральных императоров, - сказал Санчо, - никогда не бывают из золота, а только из мишуры или из фольги.

- Это правда, - согласился Дон Кихот, - так как было бы неподходящим, чтоб театральные украшения были настоящие, а не поддельные и для виду, как и сама драма, к которой я бы желал, чтобы ты, Санчо, относился хорошо и был расположен к ней, следовательно, и к тем, кто играют и сочиняют драмы, потому что все они орудия великого блага для общества и ставят перед нами зеркало, ярко отражающее явления человеческой жизни; и нет другого изображения, кроме драматических произведений и актеров, которое более живо передавало бы то, что мы есть и чем мы должны бы быть. А если это не так, - скажи мне, не видел ли ты представления пьес, где выведены короли, императоры, папы, рыцари, дамы и всякие другие действующие лица? Один играет негодяя, другой - лгуна, этот вот - купца, тот - солдата, кто-нибудь - остроумного простака, другой - глупого влюбленного, а когда кончится пьеса и будут сняты костюмы, все актеры опять равны между собой.

- Да, я видел это, - сказал Санчо.

- Вот то же самое, - продолжал Дон Кихот, - происходит и в комедии, и на сцене этого мира, где некоторые играют роль императоров, другие - роль пап,- словом, все те же роли, которые могут быть введены в драму, - но когда наступает конец этой пьесы, то есть когда кончается их жизнь, смерть снимает со всех различавшую их одежду и все становятся равными в могиле.

- Прекрасное сравнение, - сказал Санчо, - хотя и не столь новое, чтобы я не слышал его много раз и в разное время, как и сравнение с шахматной игрой: пока игра длится, каждая фигура имеет свое особое значение, а как только игра кончится, всех их смешивают, соединяют, опрокидывают и бросают в мешок, что очень похоже на то, как жизнь кладут в могилу.

- С каждым днем, Санчо, - сказал Дон Кихот, - ты делаешься менее простоватым и более умным.

- Да, - ответил Санчо, - что-нибудь от ума вашей милости должно ведь пристать и ко мне. Бесплодные и сухие поля - если их унавозить и обработать - дают хороший урожай. Этим я хочу сказать, что разговоры вашей милости были удобрением, упавшим на бесплодную почву моего тощего ума, а обработка - время, проведенное мною на службе у вас и в общении с вами. Поэтому, надеюсь, из меня произрастут добрые плоды, которые не сойдут и не удалятся с пути хорошего воспитания, данного вами моему иссушенному уму.

Дон Кихот рассмеялся над аффектированной манерой Санчо выражаться, и ему показалось, что он действительно прав, говоря о своих успехах, так как время от времени его разговор приводил Дон Кихота в изумление; хотя, всякий раз или большей частью когда Санчо желал сказать что-нибудь возвышенным слогом и особенно доказательно, речь его кончалась тем, что он с вершины своей простоты низвергался в бездну своего невежества. Но в чем он выказывал наибольшее изящество и хорошую память - так это было в употреблении им пословиц, приходились ли они или не приходились кстати к тому, о чем шла речь, как это можно было видеть и отметить в течение этой истории.

В этих и других разговорах прошла большая часть ночи, и Санчо пожелал опустить "затворы своих глаз", как он выражался, когда ему хотелось спать. Сняв сбрую с Серого, он дал ему пастись свободно и во всю его волю. Росинанта он не расседлал, так как его господин положительно и раз навсегда приказал ему: пока они в открытом поле или спят не под кровлей, никогда не расседлывать Росинанта; это был старинный обычай, установленный рыцарями, которого они всегда придерживались: снять с лошади уздечку и повесить ее на арчак седла; но снять с лошади седло - ни в каком случае! Так и сделал Санчо и пустил пастись лошадь, как и Серого, дружба которого с Росинантом была так исключительна и непоколебима, что существует предание, переходящее от отца к сыну, будто автор этой правдивой истории написал о дружбе Росинанта и Серого несколько отдельных глав; но чтобы сохранить приличие и достоинство, подобающие столь героической истории, он не включил их в нее; хотя он иногда и забывает это свое намерение и пишет, что лишь только эти два животных сойдутся, тотчас же они принимаются тереться друг о друга, а когда устанут и удовлетворятся этим, Росинант вытягивал шею свою поперек шеи Серого, так что она переходила на другую сторону более чем на пол-аршина, и, внимательно устремив глаза на землю, оба они обыкновенно простаивали таким образом чуть ли не целых три дня или, по крайней мере, все время, пока им не мешали или пока голод не побуждал их искать пищи. Говорят, будто бы автор оставил сочинение, в котором их дружбу сравнивает с дружбой Низия и Эвриала, а также Пилада и Ореста; и, если это так, можно вывести заключение, на удивление всему свету, как велика была дружба этих двух миролюбивых животных к стыду людей, так плохо умеющих хранить дружбу друг к другу. Вот почему говорят:

Нет друга для друга: тростник безобидный

В копье смертоносное в миг превратился[1].

А другой поет:

От друга другу клоп, и т. д.[2].

[1] Эти две строки взяты из романса в сочинении Переса де Иты "История гражданских войн Гренады".

[2] De amigo a amigo la chinche; оканчивается: en el ojo - т. е. "в глаз"; по-видимому, это строчка из очень старинной баллады, перешедшая затем в пословицу.

И пусть никто не подумает, что автор сошел несколько с истинного пути, сравнив дружбу этих животных с дружбой людей, так как люди не раз получали от животных наставления и научились от них многим очень важным вещам, например, у аистов они переняли клистиры, у собак - рвоту и благодарность, у журавлей - бдительность, у муравьев - предусмотрительность, у слонов - целомудрие и у лошадей - преданность {Эти примеры о полезных вещах, которым будто бы люди научились у животных, взяты Сервантесом из "Естественной истории" Плиния, а она в те времена была главным источником знаний, касающихся мира животных; но не аисту, а священному египетскому ибису приписывает Плиний изобретение клистира.}.

Наконец, Санчо заснул у подошвы пробкового дерева, а Дон Кихот дремал под могучим дубом. Но недолго спустя его разбудил шум, который он услышал за своей спиной; быстро вскочив на ноги, он стал осматриваться и прислушиваться, откуда доносится этот шум, и увидел двух людей верхом, из которых один, медленно спускаясь с седла, сказал другому:

- Сойди, друг, и разнуздай лошадей, потому что мне кажется, это место изобилует нужной для них травой, а также тишиной и уединением, которое необходимо моим влюбленным мечтам.

Сказать эти слова и растянуться на земле было делом мгновения, а когда он бросился на траву, на нем зазвенели доспехи, - явный признак, показавший Дон Кихоту, что это, должно быть, странствующий рыцарь. Подойдя к Санчо, который спал, он взял его за руку, и с не малым трудом заставил его очнуться от сна и тихим голосом сказал ему:

- Брат Санчо, у нас приключение.

- Дай Бог, чтобы оно было хорошее, - ответил Санчо. - Но где же, сеньор мой, ее милость мадам приключение?

- Где? - переспросил Дон Кихот. - Поверни глаза, Санчо, посмотри, и увидишь лежащего на земле странствующего рыцаря, который, мне сдается, не слишком-то должно быть весел, потому что я видел, как он сошел с лошади и бросился на землю с явными признаками большого огорчения; а когда он ложился, на нем зазвенело оружие.

- Из чего же милость ваша заключает, - спросил Санчо, - что это приключение?

- Я не хочу сказать, - заявил Дон Кихот, - что это уже целое приключение, а только начало его, потому что так обыкновенно начинаются приключения. Но, слушай, мне кажется, он настраивает лютню или гитару, и, судя по тому, как он откашливается и прочищает себе горло, он, по-видимому, собирается петь.

- Надо думать, это так и есть,- ответил Санчо, - и, должно быть, он - влюбленный рыцарь.

- Нет ни одного из странствующих, который бы не был влюблен,- сказал Дон Кихот. - И послушаем его, потому что, если он будет петь, мы по этой нитке доберемся и до клубка его мыслей, так как от избытка сердца уста говорят.

Санчо хотел было возразить своему господину, но голос Рыцаря Леса, не особенно хороший и не очень плохой, помешал ему. Оба стали внимательно слушать его, и услышали следующее.

СОНЕТ

Сеньора, дайте мне лишь только указанье,

И воле вашей я мгновенно покорюсь!

Как свято буду чтить все ваши я желанья,

Как безраздельно им, как слепо подчинюсь!

Угодно ль вам, чтоб в прах надежды и мечтанья

Разбил бы я свои? - Разбить их я клянусь.

Угодно ль, чтоб, тая в груди любви страданья,

Призвал я смерть к себе? - Я смерти не боюсь!

Даю я душу вам, даю ее всецело,-

Она мягка, как воск, и, как алмаз, тверда.

Державною рукой на ней чертите смело

Веления свои, их врезав навсегда.

И знайте, что стереть те оттиски нет силы

Во всей вселенной, - нет и власти у могилы!

Рыцарь Леса кончил пение громким вздохом, вырвавшимся у него, по-видимому, из глубины души, и вслед за тем он заговорил жалобным голосом:

- О прекраснейшая и самая неблагодарная из женщин всего мира! Неужели ты, светлейшая Касильдеа де Ван-далия, можешь допустить, чтобы этот плененный тобой рыцарь исчах и погиб в беспрерывных скитаньях и тяжких, суровых трудах? Не довольно ли того, что признать тебя первой красавицей в мире я заставил всех рыцарей Наварры, леонских, тартесийских, кастильских и, наконец, всех рыцарей Ламанчи.

- Ну это-то уж нет, - сказал Дон Кихот, - потому что я сам из Ламанчи, и я никогда этого не признавал, и не мог, и не должен был признать вещь, клонящую к ущербу красоты моей сеньоры: а этот рыцарь, ты видишь, Санчо, он бредит. Но послушаем еще; быть может, он выскажется яснее.

- Наверное выскажется, - ответил Санчо, - потому что, по-видимому, он собрался изливать свои жалобы целый месяц кряду.

Однако случилось иное, потому что Рыцарь Леса, услыхав, что вблизи него говорят, не продолжал своих сетований, а поднялся и спросил громким, но учтивым голосом:

- Кто там? Что такие за люди? Из числа ли тех, что радуются, или из числа тех, что печалятся?

- Из числа тех, что печалятся, - ответил Дон Кихот.

- В таком случае идите ко мне,- сказал Рыцарь Леса, - и будьте уверены, что встретитесь с самой печалью, с самой горестью.

Услыхав такой трогательный и вежливый ответ, Дон Кихот подошел к нему, а также и Санчо. Скорбящий рыцарь взял Дон Кихота за руку и сказал:

- Садитесь сюда, сеньор рыцарь, так как, чтобы узнать, что вы принадлежите к числу тех, кто исповедует странствующее рыцарство, для меня было достаточно найти вас здесь, в этом месте, где уединение и ночной туман составляют вам общество, - естественное ложе и обычный приют странствующих рыцарей.

На это Дон Кихот ответил:

- Действительно, я рыцарь того ордена, о котором вы говорили, и, хотя душа моя - жилище печали, несчастия и горести, тем не менее они не спугнули из нее сострадание к чужому несчастию. Судя по тому, что вы только что пели, я вывел заключение, что ваши страдания влюбленные, - я хотел сказать, что они проистекают от вашей любви к той прекрасной неблагодарной, о которой вы упоминали в своих жалобах.

И, говоря так, оба рыцаря уже сидели рядом на жесткой земле в добром мире и согласии, как будто им не предстояло, когда лучи солнца переломят тьму, проломать друг другу головы.

- Быть может, - спросил Рыцарь Леса Дон Кихота, - и вы, сеньор кабальеро, тоже, на счастье, влюблены?

- К несчастью, влюблен, - ответил Дон Кихот, - хотя страдания, порождаемые возвышенною любовью, следует скорее считать за счастье, чем за несчастье.

- Это правда, - сказал Рыцарь Леса, - если б только пренебреженье наших сеньор не мутило бы нам ум и рассудок, потому что, когда оно чрезмерно, оно похоже на месть.

- Никогда не видел я пренебреженья от моей сеньоры, - сказал Дон Кихот.

- Нет, по чести, нет! - воскликнул Санчо, стоявший тут же. - Потому что наша сеньора кротка, как ручная овечка, и мягче масла.

- Это ваш оруженосец? - спросил Рыцарь Леса.

- Да, - ответил Дон Кихот.

- Никогда не видел я оруженосца, - возразил Рыцарь Леса, - который бы осмелился говорить, когда говорит его господин; по крайней мере, вот мой оруженосец, - такой рослый, как его отец, и нельзя доказать, чтобы он когда-либо раскрыл рот, когда я говорю.

- А по чести, - сказал Санчо, - я говорил и могу говорить не перед таким еще, а поболее... Но оставим это, еще хуже, если расшевелить.

Оруженосец Рыцаря Леса, взяв Санчо за руку, сказал:

- Пойдемте-ка мы вдвоем туда, где нам можно поговорить, как оруженосцам, обо всем, о чем нам захочется, и оставим этих наших господ сеньоров ломать копья, рассказывая друг другу истории своей любви; так как наверное рассвет застанет их за этим занятием, и еще и тогда они не кончат его.

- В добрый час! - сказал Санчо. - А я расскажу вашей милости, кто я, чтобы вы видели, можно ли меня зачислить в дюжину самых болтливых оруженосцев.

С этими словами оба оруженосца удалились, и между ними произошел столь же забавный разговор, насколько разговор их господ был серьезен.