Часть первая. Глава XLVII. О странном способе, с помощью которого Дон Кихот был очарован, и о других замечательных событиях

Когда Дон Кихот увидел, что он посажен в клетку, а клетка поставлена на повозку, он сказал:

- Многие и очень значительные истории прочел я о странствующих рыцарях, но никогда не читал, не видел и не слышал, чтобы очарованных рыцарей возили таким образом и с такой медлительностью, как этого можно ждать от ленивых и тяжелых на подъем волов. Очарованных рыцарей всегда мчали по воздуху с неимоверной быстротой, окутанных темными облаками, или же на огненной колеснице, или на каком-нибудь гипогрифе и другом подобном звере, - а что теперь меня везут на повозке, запряженной волами, это, как жив бог, приводит меня в смущение!

Но, быть может, рыцарство и волшебства наших дней идут другим путем, чем в былые времена, а также, может быть, подобно тому, как я на свете новый рыцарь и первый, воскресивший уже забытую профессию странствующего рыцарства, тоже недавно изобрели новый род волшебства и другие способы возить очарованных. Что ты об этом думаешь, Санчо, сын?

- Не знаю, что мне думать об этом,- ответил Санчо, - потому что я не так начитан, как ваша милость в странствующих писаниях, но тем не менее я готов утверждать и клясться, что все эти призраки, которые вертятся вокруг нас, - не очень-то добрые католики.

- Католики? Отец мой! - ответил Дон Кихот. - Как могут они быть католиками, если все они демоны, принявшие фантастические облики, чтоб сделать мне зло и привести меня в такое положение? Если же ты желаешь убедиться, что это правда, дотронься до них и пощупай их, и ты увидишь, что у них нет тела, а только воздух, нет в них вещества, а только призрачность.

- По чести, сеньор, - ответил Санчо, - я уже дотрагивался до них, и вот тот дьявол, который так хлопочет около нас: у него твердое, крепкое тело и есть еще другое свойство, совсем непохожее на то, которым, как я слышал, отличаются демоны; потому что говорят, будто от всех от них несет серой и другими скверными запахами, а этот на расстоянии полумили благоухает амброй.

Санчо говорил это о доне Фернандо, от которого, как от очень знатного сеньора, действительно должно было пахнуть, как говорил Санчо.

- Не удивляйся этому, Санчо, друг,- ответил Дон Кихот, - так как я должен сказать тебе, что дьяволы многое знают, и хотя бы они и распространяли кругом себя запах, от них ничем не пахнет, потому что они - духи, а если от них и пахнет, то не может пахнуть чем-либо хорошим, а только дурным и зловонным. Причина та, что, где бы они ни были, они с собою несут ад и не могут найти никакого облегчения своим мукам, а так как благоуханье - вещь, доставляющая удовольствие и наслаждение, то и невозможно, чтобы от них благоухало. Если же тебе показалось, что от того демона, о котором ты говорил, несет амброй, - или ты ошибаешься, или же он желает обмануть тебя, чтобы ты его не принимал за демона.

Весь этот разговор слуга и господин вели между собой; и дон Фернандо и Карденио, опасаясь, чтобы Санчо окончательно не раскрыл их выдумки - к чему он уже был очень близок, - решили поспешить с отъездом. Итак, отозвав в сторону хозяина постоялого двора, они велели ему оседлать Росинанта и осла Санчо, что хозяин очень быстро и исполнил. А между тем священник уже договорился с куадрильеро, чтобы те сопровождали их до села за известную поденную плату. Карденио повесил к седлу Росинанта с одной стороны лук и щит, с другой - таз и приказал знаком Санчо сесть на осла и взять за повод Росинанта; по обеим же сторонам повозки он поставил двух куадрильеросов с винтовками. Но прежде чем процессия двинулась, вышла хозяйка постоялого двора, ее дочь и Мариторнес, чтобы проститься с Дон Кихотом, притворяясь, что они плачут с горя над его несчастием, - а Дон Кихот сказал им:

- Не плачьте, добрые мои сеньоры, такого рода несчастиям подвержены все рыцари, следующие призванию, которому следую я, и, если б эти бедствия не случились со мной, я не считал бы себя знаменитым странствующим рыцарем, потому что с рыцарями малого имени и славы никогда не приключаются подобные случаи, так как никто в мире не помнит о них. С доблестными же рыцарями это бывает потому, что заслугам и мужеству их завидуют многие князья и иные рыцари, которые стараются злыми путями погубить добрых. Но тем не менее добродетель так могущественна, что она сама по себе, несмотря на все чернокнижие, которое знал первый изобретатель его, Зороастр, выйдет победительницей из всех затруднений и прольет свой свет над миром, как проливает его солнце на небе. Простите мне, прекрасные сеньоры, если я по оплошности своей причинил вам какое-либо неудовольствие, так как намеренно и умышлено я никому никогда не причинял его; просите Бога, чтобы Он избавил меня от этих оков, на которые осудил меня какой-нибудь злонамеренный чародей, и, если я освобожусь от них, из моей памяти не изгладятся милости, которые вы мне в этом замке оказывали, и я сумею отблагодарить, служить вам и вознаградить за них, как они того стоят.

Пока этот разговор происходил между дамами замка и Дон Кихотом, священник и цирюльник прощались с доном Фернандо и его товарищами, с капитаном и его братом и со всеми столь довольными сеньорами, в особенности с Доротеей и Люсиндой. Все обнимались друг с другом и обещали извещать о том, что с ними случится, а дон Фернандо дал священнику адрес, куда ему писать, чтобы узнать обо всем касающемся Дон Кихота, уверяя его, что нет вещи, которая доставила бы ему большее удовольствие, чем эти сведения; со своей стороны, он напишет священнику обо всем, что может ему доставить удовольствие, - как о своей свадьбе, так и о крестинах Сораиды, о судьбе дона Люиса и о возвращении Люсинды к ее родителям. Священник обещал точно исполнить то, о чем он его просил. Еще раз они обнялись друг с другом и еще раз взаимно обменялись предложениями услуг. Хозяин подошел к священнику и подал ему несколько исписанных листов, говоря, что он их нашел в подкладке чемоданчика, где лежала "Повесть о Безрассудно-любопытном"; и так как собственник чемоданчика больше не возвращался сюда, то пусть священник возьмет все это себе, потому что он, хозяин, не умеет читать, и эти бумаги ему не нужны. Священник поблагодарил, раскрыл рукопись и увидел в самом ее начале слова: "Повесть о Ринконете и Кортадильо" {"Novella de Rinconete и Cortadillo" - одна из повестей самого Сервантеса в "Novelas Exemplares ", впервые напечатанная им в 1613 г.}, из чего он понял, что это какой-нибудь рассказ, и вывел заключение: если "Повесть о Безрассудно-любопытном" была хороша, может, и эта будет такой же и, пожалуй, еще обе написаны одним и тем же автором. Итак, он взял ее с собой, намереваясь при случае прочесть ее. Затем он сел верхом, а также и его друг цирюльник, оба в масках, чтобы Дон Кихот не узнал их сразу, и они поехали позади повозки, причем соблюдался следующий порядок: впереди ехала повозка, которою правил ее собственник; по сторонам ее шли, как уже было сказано, куадрильеросы со своими кремневыми ружьями, тотчас же затем следовал Санчо на осле, ведя в поводу Росинанта; а позади всех ехали священник и цирюльник на своих могучих мулах, с прикрытыми, как уже было сказано, лицами и с серьезной и важной осанкой, подвигаясь не быстрее того, чем это дозволял медлительный шаг волов. Дон Кихот сидел в клетке со связанными руками, с вытянутыми ногами, прислонившись спиной к решетке, такой молчаливый и кроткий, точно это был не человек из плоти и крови, а каменное изваяние. Итак, безмолвно и медленно проехали они около двух миль, пока не добрались до поляны, которая показалась возчику удобным местом, чтобы здесь дать отдохнуть волам и покормить их. Он сказал об этом священнику, но цирюльник посоветовал ехать несколько дальше, так как он знал, что за холмом, который уже был виден поблизости, есть другая долина, с более густой и лучшей травой, чем та, где они хотят остановиться. Совет цирюльника был принят и они снова продолжали свой путь.

В это время священник повернул голову и увидел, что за ними едет верхом шесть или семь человек, хорошо одетых и снаряженных, которые быстро их догнали, потому что они ехали не лениво и медленно, как шли волы, а верхом на мулах каноников и с желанием поскорее добраться для сиесты на постоялый двор, отстоявший меньше чем на милю оттуда. Быстрые догнали медленных, и те и другие вежливо приветствовали друг друга, а один из подъехавших, оказавшийся каноником из Толедо и господином всех, которые его сопровождали, видя движущуюся в таком порядке процессию, состоявшую из повозки, куадрильеросов, Санчо Пансы, Росинанта, священника, цирюльника и главным образом Дон Кихота, сидевшего в клетке со связанными руками, не мог удержаться, чтобы не спросить, вследствие чего везут таким образом этого человека, хотя он уже догадался, увидав отличительные признаки куадрильеросов, что, должно быть, это какой-нибудь окаянный грабитель с больших дорог или же другого рода преступник, карать которого надлежало Святой эрмандаде. Один из куадрильеросов, к которому он обратился с этим вопросом, ответил следующим образом:

- Сеньор, о том, почему везут таким образом этого кабальеро, спросите его самого, так как мы этого не знаем.

Дон Кихот слышал разговор и сказал:

- Быть может, вы, милости ваши, сеньоры рыцари, люди сведущие и опытные в делах странствующего рыцарства, и если это так, я вам сообщу о моих несчастиях, если же нет, - мне незачем утомлять себя рассказом о них.

Между тем подъехали уже священник и цирюльник, и, увидав, что проезжие вступили в разговор с Дон Кихотом Ламанчским, они поспешили так ответить, чтобы их хитрость не была открыта. На вопрос Дон Кихота каноник сказал ему:

- По правде говоря, брат, я больше знаю толк в рыцарских книгах, чем в "Sumulas" Вильальпандо {"La Suma de las Sumulas" Гаспара Кардильо де Вильальпандо, напечатанное в Алькале в 1557 г., было вто время общераспространенным руководством по первым правилам логики.}, так что, если суть в этом, вы можете спокойно сообщить мне все, что желаете.

- В добрый час, - ответил Дон Кихот, - раз это так, сеньор кабальеро, я желаю, чтобы вы знали, что меня везут в этой клетке, очарованного вследствие зависти и обмана злых чародеев, так как добродетель больше преследуется злыми, чем ее любят добрые. Я - странствующий рыцарь, и не из тех, чьи имена слава никогда не вспомнила, чтобы увековечить их в своих летописях. Я из тех, что наперекор и назло самой зависти и всем магам, сколько бы их ни произвела Персия, браминов - Индия, и гинософистов - Эфиопия, внесут свое имя в списки храма бессмертия, чтобы оно служило примером и образцом для грядущих веков и странствующие рыцари знали бы, по чьим стопам им надо идти, если они желают достигнуть вершины и почетного апогея оружия.

- Сеньор Дон Кихот Ламанчский говорит правду, - сказал тогда священник, - потому что везут его очарованным в этой клетке не за его вину или проступок, а вследствие злобы тех, кого добродетель раздражает, а доблесть оскорбляет. Это, сеньор. Рыцарь Печального Образа - если вы, быть может, уже слышали о нем, - доблестные подвиги и высокие деяния которого будут вписаны на твердой бронзе и вековечном мраморе, сколько бы зависть ни старалась неутомимо омрачить их, а зложелательство - скрыть их.

Когда каноник услышал, что и пленный и находящийся на свободе говорят таким языком, он чуть было не сотворил крестного знамения от изумления и не мог понять, что это с ним приключилось, и изумление его разделяли и все ехавшие с ним. Но тут Санчо Панса, который приблизился послушать разговор, сказал, чтобы все разъяснить:

- Сеньоры, понравится ли вам или не понравится то, что я скажу, но дело в том, что господин мой Дон Кихот так же очарован, как и моя мать. Он в полном рассудке, он ест и пьет и отправляет все свои нужды, как и остальные люди и как он это делал вчера, прежде чем его посадили в клетку. А раз это так, как же хотят заставить меня поверить, что он очарован? Ведь я слышал от многих людей, что очарованные не едят, не спят и не разговаривают, а мой господин - если дать ему волю - наговорил бы больше тридцати юристов. - И обернувшись, чтобы взглянуть на священника, он продолжал, говоря: - Ах, сеньор священник, сеньор священник! Думали ли вы, милость ваша, что я не узнал вас? Или же что я не понимаю и не догадываюсь, к чему клонят эти новые очарования? Так знайте же, что я вас узнал, как бы вы ни закрывали себе лицо, и хорошо вас понимаю, как бы вы ни скрывали ваши хитрости. Одним словом, где властвует зависть, там не может жить добродетель, и где скупость, там не уживется щедрость. Проклят будь дьявол, - и если бы не ваше преподобие, мой господин был бы теперь женат на инфанте Микомиконе, а я был бы по крайней мере графом, потому что меньшего я не мог бы ждать ни от доброты моего сеньора Печального Образа, ни от значительности моих услуг. Но я вижу теперь, правда то, что у нас здесь говорят, будто колесо судьбы вертится быстрее мельничьего колеса, и те, что вчера были на верху величия, сегодня лежат на земле. Я огорчен только из-за моих детей и моей жены: когда они могли и должны были надеяться, что отец их войдет к ним в двери губернатором или вице-королем какого-нибудь острова или королевства, они увидят его входящим простым конюхом. Все это, сеньор священник, я сказал только потому, чтобы побудить ваше преподобие посовеститься так дурно обходиться с моим сеньором, и смотрите остерегайтесь, не потребовал бы у вас в будущей жизни Бог отчета за это заточение моего господина и не обвинил бы вас за то, что сеньор мой Дон Кихот был лишен возможности оказывать помощь и делать добро в то время, когда он находился в заключенье.

- Подправьте-ка мне эти лампы! {AdСbame esos candilos - простонародное общеупотребительное выражение, означающее нечто вроде "полно", "довольно".} - сказал тогда цирюльник. - Как, и вы тоже, Санчо, член братства вашего господина? Как жив бог, мне сдается, что и вам придется сесть заодно с ним в клетку и быть, как и он, очарованным, потому что вы заразились его причудами и его рыцарством. Не в добрую минуту отяжелели вы его обещаниями и не в добрый час вбили себе в голову остров, который вы так сильно желаете.

- Ничем я не отяжелел, - ответил Санчо, - и не такой я человек, чтобы отяжелеть хотя бы от самого короля; хотя я и беден, я старый христианин и никому ничего не должен; и если я желаю островов, другие желают кой-чего другого, да еще похуже; и каждый - сын своих дел; и, будучи мужчиной, я могу сделаться папой, а тем более еще губернатором острова; к тому же и господин мой может завоевать их столько, что не будет знать, кому раздать их. Обратите внимание, как вы говорите, милость ваша, сеньор цирюльник; потому что не вся сила в том, чтоб брить бороды, и есть разница между одним и другим Петром. Говорю это, потому что все мы знаем друг друга и мне незачем подбрасывать фальшивую игральную кость {Т. е. стараться провести меня.}; а что касается этого очарования моего господина, правда известна Богу, и пусть все остается как есть, потому что разворачивать еще хуже.

Цирюльник не пожелал ответить Санчо, чтобы он простодушными своими рассуждениями не обнаружил того, что цирюльник и священник так тщательно старались скрыть. Побуждаемый тем же опасением, священник попросил каноника проехать с ним немного вперед, и тогда он объяснит ему тайну посаженного в клетку, а также расскажет и другие вещи, которые его позабавят.

Каноник так и сделал и, проехав с ним и со своими слугами вперед, внимательно стал слушать все, что ему рассказывал о нравах, жизни, безумии и привычках Дон Кихота священник, который вкратце сообщил ему о начале и причине помешательства рыцаря, обо всех случившихся с ним приключениях до того, как они его усадили в клетку, и об их намерении отвезти его на родину и посмотреть, не найдется ли какое-нибудь средство для излечения его от его умопомешательства. Каноник и его слуги снова изумились, слушая странную историю Дон Кихота, а выслушав ее, каноник сказал:

- Действительно, сеньор священник, и я, со своей стороны, нахожу, что книги, называемые рыцарскими, приносят обществу вред, хотя я и сам, побуждаемый скукой и дурным вкусом, прочел начало почти всех подобных книг, имеющихся в печати, но никогда не мог решиться которую-нибудь из них прочесть от начала до конца, потому что мне кажется, что все они более или менее повторение одного и того же и что и в этой книге не больше заключается, чем в той, и в той нет лучшего, чем в этой. По моему мнению, этот род писания и сочинительства очень близко подходит к разряду басен, называемых милезийскими {О милезийских баснях, положивших начало литературе вымысла, ничего другого не известно, кроме того что они принадлежали к разряду "веселых" вещей и что юмор их состоял в непристойности.}, которые просто нелепые сказки, имеющие в виду только забавить, а не поучать, в противоположность апологическим басням, которые одновременно и развлекают, и поучают. И даже если главная цель этих книг - забавлять, я не знаю, как они могут достигнуть этого, будучи переполнены столькими и такими чудовищными нелепостями. Наслаждение, воспринимаемое душой, должно ведь истекать из красоты и соразмерности, которую мы видим и созерцаем во всем, что глаза или воображение предъявляют нам; а то, что само в себе заключает безобразие или несоразмерность, не может доставить нам никакого удовольствия. Но какая же красота или какая же соразмерность частей с целым и целого с частями может заключаться в книге или в рассказе, где юноша шестнадцати лет обрушивается на великана вышиной с башню ударом меча и разрубает его на две половины, точно он сделан из сахарного теста с миндалем? Или когда нам описывают битву, говоря, что со стороны неприятеля - миллион сражающихся, а против них выступает один лишь герой рассказа, и мы волей-неволей, и как бы нам это ни было трудно, должны верить, что этот рыцарь одержал победу единственно лишь благодаря доблести своей руки? Или что можем мы сказать о той легкости, с которою какая-нибудь королева или наследная императрица бросаются в объятия странствующего и неведомого ей рыцаря? Какой ум - если он только не вполне груб и неразвит - может удовольствоваться, читая, что высокая башня, наполненная рыцарями, плывет по морю, как корабль с попутным ветром, и сегодня ночует в Ломбардии, а завтра утром очутится во владениях священника Иоанна Индейского {Столь распространенная в Средние века легенда об Иоанне Индейском была предметом многих споров и исследований. Новейшая теория отождествляет Иоанна с Veliu Taschi (XII в.), основателем империи Каракитая, завоевавшего Восточный и Западный Туркестан, столица которого была в Бала-Сагуне, недалеко от Ташкента.} или в какой-нибудь другой стране, которую ни Птолемей никогда не открывал, ни Марко Поло не видел. И если мне на это скажут, что те, которые сочиняют подобные книги, пишут их, выдавая за вымысел и ложь, и потому не обязаны заботиться о точности и правде, я отвечу, что ложь тем лучше, чем она более похожа на истину, и тем более нравится, чем более заключает в себе возможного и вероятного. Вымышленные рассказы должны подходить к пониманию тех, кто их читает, и быть написаны так, чтоб, смягчая невозможное, сглаживая чрезмерное, делая доступным возвышенное, они бы удивляли, интересовали, возбуждали и забавляли таким образом, чтоб удивление и наслаждение шли рука об руку. А всего этого не может достигнуть тот, кто избегает правдоподобия и подражания действительности, в чем именно и заключается совершенство писания. Я не видел ни одной рыцарской книги с целым остовом вымысла и всеми его членами, так чтобы середина соответствовала началу, а конец соответствовал началу и середине, а составляют их из такого множества членов, что скорее кажется, будто бы имеют намерение создать химеру или чудовище, чем стройный образ. Сверх того, слог у них жесткий, описываемые подвиги невероятны, любовь непристойна, любезность нагла, описания битв растянуты, разговоры вздорны, путешествия нелепы и, наконец, далеки от всякого ума и художественности, и поэтому они, как бесполезный люд, заслуживают быть изгнанными из христианского государства.

Священник слушал каноника с большим вниманием, и он показался ему человеком весьма рассудительным, который совершенно прав в том, что говорил. Итак, он ему сказал, что, будучи одного с ним мнения и питая злобу к рыцарским книгам, он сжег все принадлежавшие Дон Кихоту, а было их много; и сообщил также об устроенном им над книгами следствии и о том, какие из них он предал огню, каким даровал жизнь. Каноник немало смеялся над этим и сказал:

- Несмотря на все дурное, что он говорил о такого рода книгах, он находит в них одну хорошую сторону, а именно сюжет, дающий возможность талантливому человеку широко развернуться; здесь ему открывается обширное и просторное поле, где без всякой помехи может свободно разгуливать перо, описывая кораблекрушения, бури, состязания, сражения; рисуя доблестного полководца, одаренного всеми нужными для этого качествами; показывая нам его проницательным в предупреждении хитрости врагов, красноречивым оратором, умеющим воспламенять или сдерживать своих солдат; мудрым на совете, стремительным в исполнении, столь же стойким в обороне, как и в нападении; изображая то плачевное и трагическое событие, то веселое и неожиданное происшествие; тут прекраснейшую даму, добродетельную, умную и скромную; там рыцаря-христианина, храброго и любезного; в одном месте бездушного, наглого хвастуна, в другом - учтивого принца, мужественного и мудрого; изображая верность и преданность вассалов и возвышенность и великодушие сеньоров. Он может явиться то астрологом, то прекрасным космографом, то музыкантом, то государственным деятелем; а иногда, если пожелает, ему представится случай выказать себя и чернокнижником. Он может изобразить хитрости Улисса, благочестие Энея, доблести Ахилла, несчастия Гектора, измену Синона, дружбу Эвриала, щедрость Александра, мужество Цезаря, милосердие и справедливость Трояна, верность Зопира, мудрость Катона, - словом, все те достоинства, которые могут довершить образ выдающегося героя, то соединяя их в одном, то распределяя между многими. И если это будет сделано приятным слогом, при остроумном вымысле, который как можно ближе подходил бы к правде, автор, несомненно, создаст ткань, составленную из разнообразных и прекрасных нитей, и она, как только будет доведена до конца, явит такое совершенство и красоту, что достигнет высшей цели, к какой стремятся в произведениях, именно: одновременно и услаждать и поучать, как я уже говорил; потому что простор, представляемый подобного рода писанием, дает возможность автору выказать себя эпиком, лириком, трагиком, комиком и проявить себя во всех областях, которые заключает в себе сладостное и привлекательное искусство поэзии и красноречия; ведь эпос может также быть написан как прозой, так и стихами.