Часть вторая. Глава XXIV. в которой рассказывается тысяча незначительных вещей, столь же нелепых, как и необходимых для истинного понимания этой великой истории

Тот, кто перевел эту великую историю с подлинника той, которую написал ее первый автор, Сид Амет бен-Енхели, говорит, что, дойдя до главы о приключениях в пещере Монтесинос, он на полях ее нашел написанные собственноручно Аметом следующие слова:

"Я не в состоянии понять и не могу убедить себя, чтобы с доблестным Дон Кихотом произошло точь-в-точь все то, что написано в предшествующей главе. Причина та, что все до того случившиеся с ним приключения были возможны и правдоподобны, но в этом приключении в пещере я не вижу ни малейшего повода считать его истинным, так далеко заходит он за все пределы здравого смысла. А думать, что Дон Кихот солгал, раз он был самым правдивым идальго и самым

благородным рыцарем своего времени, мне невозможно, так как он не сказал бы лжи, хотя бы его и изрешетили стрелами. С другой стороны, я принимаю в соображение, что он рассказал и передал свою историю со всеми упомянутыми выше подробностями и что в такое короткое время он не мог сочинить столь великое множество нелепостей, и если это приключение кажется апокрифическим, вина в том не моя. Итак, не утверждая, истина ли это или ложь, я записываю его. Ты же, читатель, будучи умным, рассуди все сам, как тебе лучше покажется, - а я и не должен и не могу сделать большего, хотя считают за достоверное, что перед кончиной и смертью своей Дон Кихот отрекся от приключения в пещере и сказал, что он выдумал его, так как ему казалось, что оно и соответствует и хорошо подходит к приключениям, о которых он читал в рыцарских книгах". И он продолжает.

Двоюродного брата изумили как дерзость Санчо Пансы, так и терпение его господина, и он решил, что удовольствие, доставленное рыцарю лицезрением сеньоры Дульсинеи Тобосской, хотя и очарованной, привело его в то мягкое расположение духа, которое он тогда выказал, потому что, если бы не это, Санчо наговорил ему такие слова и речи, за которые его следовало бы измолоть палками, так как действительно двоюродному брату показалось, что Санчо уж слишком дерзок со своим господином, и он обратился к этому последнему со следующими словами:

- Я, сеньор Дон Кихот Ламанчский, считаю день, проведенный с вашей милостью, как нельзя лучше употребленным, так как я приобрел в это время четыре вещи; первое: я познакомился с вашей милостью, что считаю величайшим для себя счастьем; второе: я узнал, что заключает в себе пещера Монтесинос с превращениями Гадианы и лагун Рюидера, а это мне очень пригодится для "Испанского Овидия", которым я теперь занят; третье: я узнал о древности карт, которые по меньшей мере были в употреблении уже во времена императора Карла Великого, как это можно вывести из слов, по вашему рассказу произнесенных Дурандарте, когда после долгой речи, обращенной к нему Монтесиносом, он проснулся, говоря: "Терпение и перетасуйте карты!" Этим словам и выражениям он не мог научиться, когда был очарован, а лишь раньше, когда он им не был, живя во Франции и в эпоху упомянутого Карла Великого. Указание это как нельзя более кстати подходит мне для другой книги, которую я теперь пишу, именно "Дополнения к Вергилию Полидору об изобретениях в древности"; и я думаю, что в своей книге он позабыл написать о картах, что я теперь и сделаю, и это будет иметь большое значение, тем более что я могу сослаться на такой почтенный и достоверный авторитет, как сеньор Дурандарте. В четвертых, я узнал с достоверностью о происхождении реки Гадианы, до сих пор не известной никому из людей.

- Вы правы, милость ваша, - сказал Дон Кихот, - но я желал бы знать, если с помощью Божьей вы получите разрешение печатать эти книги - в чем я сомневаюсь, - кому думаете вы их посвятить?

- В Испании есть и вельможи и гранды, которым можно будет посвятить их, - сказал двоюродный брат.

- Немного их, - ответил Дон Кихот, - и не потому, чтобы они этого не заслуживали, а потому, что они неохотно соглашаются принимать посвящения, чтобы не обязывать себя признательностью, на которую как будто имеют право рассчитывать авторы книг за свой труд и учтивость. Одного принца я знаю, который мог бы возместить недостаток остальных в такой полной мере, что, если бы я решился сказать, в какой, быть может, я пробудил бы зависть более чем в четырех великодушных сердцах {По-видимому, здесь намек на графа де Лемоса, которому Сервантес посвятил вторую часть "Дон Кихота", как и ранее свои "Novelas Exemplares", хотя щедрость графа по отношению к Сервантесу и не была особенно велика, тем не менее покровительство, оказанное ему им, было достаточным, чтобы возбудить зависть в некоторых его друзьях и соперниках, как, например, в братьях Архенсола.}. Но оставим это до другого более благоприятного времени, и давайте лучше искать, где нам приютиться сегодня на ночь.

- Недалеко отсюда, - сказал двоюродный брат, - есть скит, в котором живет пустынник; прежде, как говорят, он был солдатом. Его считают добрым христианином и, сверх того, умным и обязательным человеком. Рядом со скитом у него маленький домик, который он построил на собственные средства, и, хотя этот дом очень маленький, все же он может вместить в себя гостей.

- Не держит ли, быть может, этот отшельник кур? - спросил Санчо.

- Редко кто из отшельников не держит их, - ответил Дон Кихот, - потому что нынешние не таковы, какими были жившие в египетских пустынях, которые одевались в пальмовые листья и ели дикие коренья. Но незачем выводить заключение, будто, говоря хорошо об одних, я порицаю других, а я имел в виду лишь сказать, что нынешние послушания во многом уступают суровости и строгости тогдашних. Но тем не менее все отшельники очень хороши - по крайней мере, я их считаю хорошими, - и даже толкуя в самую худшую сторону, менее зла делает лицемер, притворяющийся добрым, чем открытый грешник.

Пока они так разговаривали, они увидели пешехода, который шел по направлению к ним и, быстро шагая, бил палкой мула, нагруженного кольями и алебардами. Поравнявшись с ними, он поклонился и прошел дальше. Дон Кихот сказал ему:

- Остановитесь, добрый человек, так как, по-видимому, вы спешите больше, чем это нужно вашему мулу.

- Я не могу останавливаться, сеньор, - ответил тот человек, - потому что оружие, которое, как вы видите, я везу, должно пойти в дело завтра же; итак, я вынужден спешить. Прощайте! Если же вы желали бы знать, зачем я везу оружие, на постоялом дворе, несколько дальше этого скита, я намерен ночевать сегодня, и, если вы едете по той же самой дороге, вы меня найдете там, где я и расскажу вам всякие чудеса. Еще раз прощайте!

И он так поспешно погнал мула, что Дон Кихот не имел времени спросить, какие это чудеса он собирается рассказать им; и так как он был несколько любопытен и им всегда владело желание узнать новые вещи, он распорядился тотчас же ехать, с тем чтобы провести ночь на постоялом дворе, не заезжая к отшельнику, у которого желал остановиться двоюродный брат.

Так и сделали: все сели верхом и втроем направились по прямой дороге к постоялому двору, куда они и приехали незадолго перед наступлением ночи. По дороге двоюродный брат предложил Дон Кихоту заехать к пустыннику выпить глоток вина. Едва услышал Санчо об этом, как уже и повернул туда Серого, и то же самое сделали и Дон Кихот и двоюродный брат. Но злая судьба Санчо так устроила, что отшельника не было дома; по крайней мере это объявила служанка-отшельница, которую они застали в ските. Они попросили у нее дорогого вина, а она ответила, что ее господин не имеет его; если же они желают дешевой воды, она даст им ее очень охотно.

- Если б мне доставило удовольствие пить воду, - ответил Санчо, - по дороге есть колодцы, где бы я удовлетворил это желание. О свадьба Камачо и обилие в доме дона Диего, сколько раз придется мне вспоминать вас!

После этого они уехали из пустыни, направляясь к постоялому двору, и вскоре встретили по дороге юношу, который шел впереди них, не очень спеша, так что они его догнали. Он нес на плече шпагу, а на ней висел узел или сверток, по-видимому с его платьем, и, как казалось, там у него были штаны или широкие панталоны, короткий плащ и несколько рубашек. На нем был надет бархатный камзол, кой-где потертый, а из-под него была выпущена рубашка. Чулки были шелковые, башмаки с четырехугольными носками по столичной моде. Лет юноше можно было дать восемнадцать или девятнадцать, лицо веселое, ловкий и поворотливый на вид, он шел, распевая сегидильи {Испанские песенки.}, чтобы разогнать скуку одинокой дороги. Когда они подъехали к нему, как раз он кончал песенку, которую двоюродный брат заучил наизусть, и, как говорят, в ней было следующее:

Гонит на войну меня

Бедность и нужда,-

Были б деньги в кошельке,

Не пошел бы никогда.

Первый, который заговорил с ним, был Дон Кихот, сказавший ему:

- Очень налегке путешествуете вы, милость ваша сеньор щеголь. Куда вы идете? Сообщите нам, если на то будет у вас охота.

Юноша ответил:

- Путешествую так налегке из-за жары и бедности, а иду я на войну.

- Как так из-за бедности? - спросил Дон Кихот. - Из-за жары - это еще понятно.

- Сеньор, - ответил юноша,- я несу в этом узле бархатные панталоны, парные к моему камзолу; если бы я их испортил в дороге, то не мог бы надеть их в городе, а купить другие мне не на что. Итак, по этой вот причине и чтобы освежиться, иду я в таком виде, пока не доберусь до некоторых пехотных рот менее чем в двенадцати милях отсюда, в которые я и запишусь солдатом, а оттуда уже не будет недостатка в способах передвижения до места отплытия нашего, которое, как слышно, будет в Карфагене. Я желаю лучше иметь господином и повелителем своим короля и служить ему на воине, чем служить какому-нибудь скряге при дворе.

- Ваша милость получает, быть может, какую-нибудь добавочную стипендию? - спросил двоюродный брат.

- Если бы я служил испанскому гранду или высокопоставленному лицу, - ответил юноша, - я бы непременно получал ее. В этом и заключается выгода службы у такого рода лиц, что из пажей попадешь сразу в поручики или в капитаны или же получаешь хорошее содержание. Но я, несчастный, служил всегда у искателей мест и у разного пришлого люда, получая такое жалкое и ничтожное вознаграждение, что половина его уходила на уплату за один накрахмаленный воротник, и было бы чудо, если бы паж - искатель приключений - мог бы добиться хоть какой-нибудь удачи.

- Но, скажите мне, бога ради, друг, - спросил Дон Кихот, - неужели за все годы вашей службы пажом вы не могли нажить себе хоть ливрею?

- Мне давали их две, - ответил паж, - но как отнимают рясу у того, кто бросает монастырь, не дав монашеского обета, и возвращают ему собственное платье, так и мне господа мои возвращали мою прежнюю одежду, лишь только кончались дела, из-за которых они приезжали в столицу, потому что они тотчас же уезжали домой и увозили с собой и ливрею пажа, в которую наряжали его только из тщеславии.

- Замечательная espilocheria {Spilorceria (итал.) - скряжничество, скаредность.}, как говорят итальянцы, - сказал Дон Кихот, - но тем не менее я считаю за счастье, что вы оставили двор с таким хорошим намерением, как ваше, потому что нет на свете ничего более почетного и более выгодного, как прежде всего служить Богу, а затем - своему королю и природному повелителю, в особенности же в военной профессии, которою достигают если не большего богатства, то по крайней мере большей чести, чем занимаясь словесными науками, как я это уже не раз говорил; потому что, хотя словесные науки приводили чаще к благосостоянию и майоратам, чем оружие, все-таки оружие имеет в себе, не знаю, что-то такое, что ставит его выше словесных наук и сопровождается, не знаю, каким-то, что ли, блеском, исходящим из него и возвышающим его над всем остальным. А то, что я сейчас собираюсь вам сказать, сохраните в своей памяти, так как оно принесет вам много пользы и поддержит в ваших трудах, именно: изгоните из ваших мыслей представление о разных злополучьях, которые могут приключиться с вами, так как худшее из них - смерть, а если смерть почетная, то лучшая из всех вещей - умереть. Спросили у Юлия Цезаря, этого доблестного римского императора: какая смерть наилучшая? Он ответил, что неожиданная, внезапная и непредвиденная; и хотя он ответил как язычник и человек лишенный познания истинного Бога, тем не менее он хорошо сказал, говоря, что пренебрегает чувством человеческого страха; так как, допустив, что вас в первой стычке или атаке убьют пушечным ли выстрелом или взрывом мины, что ж, - всем придется умереть, и делу конец. А по Теренцию, солдату куда лучше пристало умереть на поле битвы, чем бежать, оставшись живым и невредимым; и тем больше приобретет чести добрый солдат, чем больше он окажет послушания своему ротному или тому, кто будет начальствовать над ним. И обратите внимание, сын, что для солдата почтеннее пахнуть порохом, чем мускусом, и что если старость застигнет вас в этой профессии, хотя и покрытого ранами, изувеченного и без ног, то, по крайней мере, при вас будет честь, и такая честь, которую и бедность не может умалить; тем более что теперь уже принимаются меры и прилагаются заботы к тому, чтобы старые и изувеченные солдаты были пристроены и их участь облегчена {Это лишь горькая ирония, так как никакого призрения старых и увечных солдат не было в Испании во времена Сервантеса, а до этого додумались там лишь только полтора века спустя после смерти Сервантеса. В царствование Филиппа II и его сына Испания была переполнена нищими, старыми и увечными солдатами, которым давали отставки, не давая пенсии. В 1598 г. доктор Христобал Эррера, главный врач испанских галер, тщетно подавал петиции, указывая на зло существующего порядка вещей и на бедствие тех, которые были ранены и изувечены на службе своему отечеству. Хотя кортесы и поддержали это предложение Эрреры, король не дал своего согласия.}, так как нехорошо, чтобы с ними поступали как поступают те, которые освобождают и отпускают на волю своих негров, когда они стары и не могут больше служить, и, выгоняя их из дому с именем свободных людей, делают из них рабов голода, от которого они не могут освободиться до своей смерти. Теперь не скажу вам больше ничего, но садитесь на круп этой моей лошади, пока мы не доедем до постоялого двора, где вы поужинаете со мной, а завтра вы будете продолжать свой путь, и дай вам бог столько благополучия, как того заслуживают ваши намерения.

Паж отказался от приглашения сесть позади Дон Кихота на его лошадь, но не отказался от приглашения поужинать вместе с ним на постоялом дворе и тогда Санчо, говорят, сказал про себя:

"Помоги мне, Боже! Вот так сеньор у меня! Возможно ли, чтобы человек, который в состоянии сказать так много и такие хорошие вещи, как он сейчас говорил, сообщал бы, будто он видел невозможные нелепости, какие он рассказывает о пещере Монтесинос? Хорошо, хорошо, время все покажет!"

Когда уже стало смеркаться, они доехали до постоялого двора, и Санчо не без удовольствия увидел, что его сеньор принимает на этот раз постоялый двор именно за то, что он и был, а не за замок, как он это обыкновенно делал. Не успели они войти на постоялый двор, как Дон Кихот тотчас же спросил хозяина про человека с кольями и алебардами. Хозяин ответил, что этот человек в конюшне и заботится там о своем муле. То же сделали и двоюродный брат и Санчо, которые отвели своих животных в конюшню, предоставив в ней Росинанту лучшее стойло и лучшее место.