Часть вторая. Глава V. Об остроумном и забавном разговоре, происходившем у Санчо Пансы с его женой Тересой Панса, а также и о других событиях, заслуживающих приятнейшего воспоминания

Дойдя до пятой главы, переводчик этой истории объявляет, что он считает ее апокрифической {Подложной.}, потому что Санчо Панса говорит здесь иным слогом, чем можно было бы ждать от его незначительного ума, и говорит вещи такие тонкие, которые переводчик не считает возможным, чтобы Санчо их знал. Но он не пропускает этой главы, а переводит ее, чтобы исполнить взятую им на себя обязанность; итак, он продолжает.

Санчо вернулся домой столь довольный и веселый, что его жена заметила радость его уже на расстоянии полета стрелы, и это побудило ее спросить его:

- Что с тобой, Санчо, друг, что ты идешь такой веселый?

А он ответил ей:

- Жена, если бы Богу было угодно бы, я был бы очень рад не быть таким веселым, каким я тебе кажусь.

- Не понимаю тебя, муж мой, - ответила она, - и не знаю, что ты хочешь сказать тем, что, если бы Богу угодно было, ты был бы рад не быть таким веселым, и хотя я и глупая, я не знаю, как можно находить удовольствие в том, чтобы не иметь удовольствия.

- Вот что, Тереса, - ответил Санчо, - я весел, потому что решил снова поступить на службу к моему господину Дон Кихоту, который в третий раз собирается ехать на поиски приключений, и я опять еду с ним, так как меня заставляет это сделать нужда вместе с надеждой, подбадривающей меня мыслью, что я могу найти другие сто червонцев, подобно тем, которые мы уже истратили, хотя я и огорчен предстоящей мне разлукой с тобой и с моими детьми. И если б Богу было угодно дать мне насущный хлеб у меня дома, сидя с сухими ногами, так чтобы я не должен был скитаться по разным тропинкам и перекрестным дорогам, - а Богу легко было бы это сделать, стоило б ему только захотеть, - в таком случае радость моя была бы полнее и более действительной, так как теперешняя моя радость смешана с горем разлуки с тобой, поэтому я верно сказал, что был бы рад, если б по воле Божьей я не был таким веселым.

- Слушайт, Санчо, - сказала Тереса, - с тех пор как ты стал членом странствующего рыцарства, ты говоришь такими обиняками, что никто не может тебя понять.

- Достаточно, жена, что меня понимает Бог, - ответил Санчо, - потому что Он все понимает, и на этом покончим дело. Не забудь, сестра, что в эти три дня тебе надо хорошенько присмотреть за Серым, чтобы он был в состоянии нести оружие. Удвой ему порцию корма, позаботься о его вьючном седле и остальной упряжи, так как мы едем не на свадьбу, а будем скитаться по свету, вступать в сражения и поединки с великанами, с драконами и привидениями и слушать свист, рев, завыванье и мычанье; и даже все это было бы цветочки лаванды, если б нам не предстояло иметь дело с янгуэзцами и очарованными маврами.

- Охотно верю, муж мой, - сказала Тереса, - что странствующие оруженосцы не едят даром хлеб, и потому буду молить Господа нашего, чтобы Он скорей избавил тебя от столь тяжелой доли.

- Говорю тебе, жена, - ответил Санчо, - что, если б я не надеялся в скором времени сделаться губернатором острова, я здесь же упал бы мертвый.

- Ну, нет, муж мой, - сказала Тереса, - пусть курица живет, хотя бы у нее и был типун. Живи и ты, и черт побери все губернаторства, сколько бы их ни было на свете. Без губернаторства вышел ты из утробы своей матери; без губернаторства жил до сих пор и без губернаторства уйдешь или тебя унесут в могилу, когда на то будет воля Божья. Сколько таких, которые живут на свете без губернаторства и из-за этого не отказываются жить и считаться в числе людей. Лучшая приправа в мире - голод, а так как у бедных в нем нет недостатка, то они всегда едят с удовольствием. Только смотри, Санчо, если бы тебе случайно попалось губернаторство, не забудь меня и детей. Обрати внимание, что Санчико уже исполнилось пятнадцать лет и ему следовало бы ходить в школу, если его дядя-аббат думает воспитать его для церкви. Не забывай также, что Марисанча, твоя дочь, не умрет от огорченья, если мы ее выдадим замуж, и мне даже сдается, что она не меньше желает себе мужа, чем ты желаешь губернаторства; и в конце концов лучше видеть дочь в плохом замужестве, чем на пышном содержании.

- По чести, - ответил Санчо, - если Бог пошлет мне что-нибудь вроде губернаторства, я намерен, жена моя, выдать замуж Марисанчу так блестяще, чтобы никто не подступался к ней иначе как называя ее "ваша сеньория".

- Ну, нет, Санчо, - ответила Тереса, - выдай ее замуж за равного ей, и это будет всего разумнее, так как, если ты от деревянных башмаков переведешь ее к бальным туфлям, и вместо юбки из темно-серой, дешевенькой материи нарядишь ее в фижмы и модные шелковые платья, и вместо того чтобы говорить ей Марша и ты станут величать ее "доньей такой и такой-то" и "вашей сеньорией", девушка растеряется и наделает на каждом шагу тысячу ошибок, выставив напоказ, из каких грубых и неровных ниток соткано ее полотно.

- Молчи, глупая! - сказал Санчо. - Все дело в том, чтобы она в два или три года привыкла к этому, а затем спокойствие и знатность придутся к ней как вылитые. Если же нет, и это неважно, только бы она была "ваша сеньория", а там пусть будет что будет.

- Держись, Санчо, своего сословия, - ответила Тереса, - не пытайся взобраться выше и помни пословицу, которая говорит: "Утри нос сыну твоего соседа и возьми его к себе в дом". Нечего сказать, прекрасная вещь было бы выдать нашу Марию замуж за какого-нибудь графища или рыцарища, который, когда ему взбредет в голову, будет худо обходиться с ней, обижать ее и называть деревенщиной, дочерью поденщика-крестьянина и бедной пряхи. Нет, не бывать этому, муж, пока я жива; не для этого растила я свою дочь! Доставай денег, Санчо, а уж замужество нашей дочери предоставь мне. Тут у нас есть Лопе Точо, сын Хуана Точо, здоровый, дюжий парень, и мы его знаем, и я вижу, что он заглядывается на девушку. С ним, который ей ровня, брак ее будет счастлив, они останутся у нас на глазах, и мы будем жить все вместе: родители и дети, внуки и зятья; и мир и благословение Божье будут с нами. Не выдавай мне ее замуж в этих столицах и пышных дворцах, где и ее не поймут, и она сама себя не поймет.

- Ступай-ка, сюда, скотина, жена Вараввы! - сказал Санчо. - Почему ты хочешь ни за что ни про что помешать мне выдать дочь мою замуж за того, кто мне даст внуков, которых будут величать "senoria"? Видишь ли, Тереса, я всегда слышал от старших, что тот, кто не умеет пользоваться счастьем, когда оно подойдет к нему, не должен жаловаться, если оно пройдет мимо него, и было бы нехорошо, чтобы теперь, когда оно стучится в нашу дверь, мы бы закрыли ее перед ним. Будем же плыть с дующим для нас попутным ветром.

(Вследствие такой его манеры выражаться и того, что Санчо говорит ниже, переводчик этой истории и выводит заключение, что настоящая глава апокрифическая.)

- Не понимаешь разве ты, животное, - продолжал Санчо, - что было бы хорошо, если бы я так прямо и бултыхнулся в какое-нибудь выгодное губернаторство, которое вытащит нам ноги из грязи, и я выдал бы Марисанчу замуж, за кого пожелаю, и ты увидишь, как тебя будут называть "донья Тереса Панса", и будешь сидеть в церкви на пышном ковре и подушках с драпировкой, к досаде и назло всем женам идальго нашего местечка? Если же нет, оставайся навсегда тем, что ты есть, не вырастая, не уменьшаясь, точно фигура, затканная на стенном ковре, и не будем больше говорить об этом, потому что Санчика должна быть графиней, как бы ты меня ни старалась разубедить.

- Знаешь ли ты, что говоришь, муж? - спросила Тереса. - И при всем том я боюсь, чтобы это графство моей дочери не было бы ее гибелью. Но делай что хочешь из нее; сделай хотя бы герцогиню или принцессу; могу тебе только сказать, что это не будет с моей воли и согласия моего. Всегда любила я равенство, брат, и не могу видеть тщеславия, не имеющего под собой основания. При крещении назвали меня Тересой, ясно и просто, без всяких подвесок, бахромок и украшений вроде "дона" или "доньи". Отца моего звали Каскахо, а так как я твоя жена, меня зовут Тереса Панса, хотя, собственно, следовало бы звать Тересой Каскахо; но куда указывают законы, туда и идут короли {Известную пословицу "Alia van leyes do quieren reyes" Тереса провертывает, ставя "короли" вместо "законов" и "законы" вместо "королей".}, и я довольна и этим именем и незачем ставить над ним еще "дона", который так тяжеловесен, что я не в силах была бы носить его. И я не желаю давать повода говорить тем, которые видели бы меня одетой графиней или губернаторшей: "Смотрите, как гордо идет свинопаска! {Pazpuerca - букв. "тот, кто кормит свиней".} Вчера у нее не хватало еще пеньки для пряжи и к обедне она шла, покрыв себе голову, вместо мантии, кончиком юбки; а сегодня она уже в фижмах, с пряжками и чванством, точно мы не знаем, кто она такая". Если Бог сохранит мне мои семь или мои пять чувств, или те, которые у меня есть, я не намерена давать повода видеть меня в таком неприятном положении. Ты, брат, иди себе и делайся губернаторством или островом и чванься во все свое удовольствие, но ни дочь моя, ни я, клянусь жизнью моей матери, не уйдем ни на шаг из нашей деревни: честная женщина как бы со сломанной ногой сидит себе дома, а для добродетельной девушки работать - праздник. Иди со своим Дон Кихотом искать свои приключения и оставь нас с нашими злоключениями, которые Бог исправит, если мы будем держать себя хорошо; и я не знаю, право, кто ему прицепил этого

дона, которого не было ни у его отца, ни у его деда!

- Теперь скажу, - возразил Санчо,- что в тебе сидит какой-нибудь злой дух. Господи помоги! Женщина! Сколько ты нанизала одну на другую вещей, у которых нет ни головы, ни ног! Какое отношение имеют Каскахо, пряжки, пословицы и чванство к тому, что я говорю? Иди-ка сюда, полоумная и невежда (я могу назвать тебя так, потому что ты не понимаешь моих слов и бежишь от своего счастья): если б я сказал, чтобы дочь моя бросилась с башни вниз головою или чтобы она скиталась по свету, как это собиралась делать инфанта Уррака {Намек на историю Урраки, дочери короля Фернандо I Кастильского, которая, услыхав, что отец разделил королевство между своими тремя сыновьями, пригрозила странствовать по свету, отдаваясь направо и налево, после чего отец оставил ей город Самору.}, ты имела бы причину не соглашаться со мной; но если я в две минуты, скорей, чем нужно, чтобы открыть и закрыть глаза, прицепляю ей к плечам и "донью" и "сеньорию" и беру ее со жнива и сажаю под балдахин на возвышение и на эстраду, где больше бархатных подушек, чем было мавров в роду Алмоадас Маррокских, почему ты не хочешь согласиться и не желаешь того, чего я желаю?

- Знаешь ли почему, муж мой? - ответила Тереса. - Из-за пословицы, которая говорит: "Кто тебя покрывает, раскрывает тебя". Над бедным человеком все глаза быстро скользят, а на богатом они останавливаются; и если этот богатый был когда-то бедным, тут-то начинаются сплетни, злословия и, что хуже всего, упорство злословящих; а их на этих улицах целые тучи, словно пчелиные рои.

- Заметь себе, Тереса, - ответил Санчо, - и слушай то, что я хочу теперь сказать тебе, быть может, ты этого никогда еще не слышала во всю свою жизнь. Говорить я буду не от себя, так как все, что я имею в виду сказать, - изречения отца-проповедника, который в прошлогоднем посту говорил проповеди у нас в селе, и он, насколько мне помнится, сказал, что все наличные вещи, те, на которые смотрят глаза, лучше и сильнее представляются, рисуются и запечатлеваются у нас в памяти, чем все то, что прошло.

(Это второе место в речи Санчо, вследствие которого переводчик считает настоящую главу апокрифической, так как все сказанное Санчо превышает его способности.)

- Вот почему, - продолжал Санчо,- когда мы видим какую-нибудь хорошо одетую особу с богатыми украшениями, сопровождаемую свитой слуг, это как-то невольно побуждает и заставляет нас отнестись к ней с почтением, хотя бы память в ту же минуту привела нам на ум низменное положение, в котором мы ее раньше видели; но эта низменность - зависела ли она от бедности или от происхождения, - так как она прошла, то и не существует больше, и единственная существующая вещь - та, которая у нас перед глазами. И если тот, кого счастье из ложбины его низкого звания вознесло на вершину благополучия (эти самые выражения были сказаны отцом-проповедником), окажется хорошо воспитанным, щедрым и учтивым со всеми и не будет стараться встать на один уровень с теми, кто старинного дворянского рода, будь уверена, Тереса, что никто не вспомнит, чем он был раньше, а будет чтить то, что он теперь, исключая лишь завистливых людей, от которых не застраховано никакое благоденствие.

- Не понимаю тебя, муж мой, - ответила Тереса, - делай что хочешь и не ломай мне голову речами и проповедями. Если уж ты пришел к такой революции сделать то, что говоришь...

- Резолюции, должна ты сказать, жена, - прервал ее Санчо, - а не революции.

- Не начинай только спорить со мной, муж, - ответила Тереса. - Я говорю, как Богу угодно, и больше ни о чем не забочусь; а говорю я только, что, если ты настаиваешь на том, чтобы сделаться губернатором, бери с собой своего сына Санчо и тотчас учи его губернаторствовать, так как хорошо, чтобы дети наследовали и знали ремесло своих родителей.

- Когда я получу губернаторство,- сказал Санчо, - я сейчас же велю его привезти по почте, а тебе пришлю денег, так как у меня не будет в них недостатка, потому что всегда найдутся люди, которые дадут деньги взаймы губернаторам, если у них нет своих; и одень ты Санчо так, чтобы скрыть, что он такое, и он казался бы тем, чем он должен был.

- Присылай только денег, - сказала Тереса, - а я уж разукрашу его, как пальмовую ветвь {При некоторых религиозных торжествах в Испании носят в процессиях пальмовые ветви, нарядно убранные живописью и позолотой.}.

- Итак, мы с тобой согласны в том,- сказал Санчо, - что нашей дочери предстоит быть графиней.

- В тот же день, когда я увижу ее графиней, - сказала Тереса, - я сочту, что хороню ее. Но повторяю тебе опять: делай, что тебе нравится, потому что, мы, женщины, родимся с этим бременем - повиноваться своим мужьям, хотя бы они и были тупицами.

Сказав это, она залилась такими горькими слезами, точно уже видела перед собой свою Санчику мертвой и похороненной. Санчо утешал ее, говоря, что если он и сделает из дочери графиню, то сделает это лишь как можно позже.

На этом кончился их разговор, и Санчо вернулся к Дон Кихоту, чтобы заняться приготовлениями к их отъезду.