Часть первая. Глава XLIX. где сообщается о рассудительном разговоре, который Санчо вел со своим господином Дон Кихотом

- А! - воскликнул Санчо. - Теперь я вас поймал, это-то мне и хотелось знать, как душу и жизнь. Итак, слушайте, сеньор, - можете ли вы отрицать, что, когда человеку не по себе, - у нас принято говорить: не знаю, что такое с этим или с тем-то; он не ест, не пьет, не спит, когда его спрашивают, отвечает невпопад, - право, он точно очарован. Из этого следует, что те, которые не едят, не пьют, не спят и не справляют других нужд, о которых я говорил, они-то и очарованы, а не те, у которых, как у вашей милости, есть желания и которые пьют, когда им дают пить, едят, когда что подвернется под руку, и отвечают на все вопросы, которые им предлагают.

- Ты прав, Санчо, - сказал Дон Кихот, - но я уже говорил тебе, что бывают разные способы очарования и, быть может, с течением времени все это изменилось, и теперь в обычае, чтобы очарованные делали все то, что я делаю, хотя прежде они этого и не делали; так что против обычаев данного времени нельзя ничего сказать и нельзя делать из этого никаких выводов. Я знаю и уверен в том, что я очарован, и этого достаточно для спокойствия моей совести, а она бы измучила меня, если бы я думал, что я не очарован и позволил засадить себя в эту клетку, как ленивец и трус, лишив помощи, какую бы я мог оказать, тех многих нуждающихся и беззащитных, которые, должно быть, в настоящее время имеют неотложную и крайнюю нужду в моей защите и помощи.

- Но тем не менее, - возразил Санчо, - я говорю, что для большей безопасности и уверенности было бы хорошо, чтобы милость ваша попыталась выйти из этой тюрьмы, а я изо всех моих сил постараюсь содействовать вам и освободить вас из клетки; и попытайтесь снова сесть верхом на вашего доброго Росинанта, который как будто тоже очарован, такой идет он грустный и печальный. Сделав это, мы попытаем еще раз наше счастие, отправившись в поиски за приключениями, и, если нам не повезет, всегда будет время вернуться в клетку, в которую я вам обещаю честью верного и преданного оруженосца сесть вместе с вашей милостью, если ваша милость была бы так несчастлива или я так глуп, что мы не сумели бы добиться того, о чем я говорю.

- Я готов поступить так, как ты говоришь, Санчо, брат, - ответил Дон Кихот, - и когда ты найдешь удобный случай устроить мое освобождение, во всем буду слушаться тебя; только увидишь, Санчо, как ты ошибаешься в своем суждении о моем несчастии.

В таких разговорах странствующий рыцарь и его злосчастный оруженосец проводили время, пока не добрались до места, где уже их ждали спешившиеся священник, каноник и цирюльник. Погонщик волов тотчас же выпряг своих животных и пустил их пастись во всю их волю в этой зеленой и мирной долине, свежесть которой приглашала насладиться ею не тех, что были заколдованы, как Дон Кихот, а столь рассудительных и здравомыслящих, как его оруженосец, который попросил священника позволить его господину выйти на время из клетки, потому что, если его не выпустят, тюрьма его не останется такой чистой, как того требует достоинство столь славного кабальеро, как его господин. Священник понял, в чем дело, и ответил, что охотно исполнил бы просьбу Санчо, если бы не боялся, что господин его, увидав себя на свободе, опять примется за прежнее и может уйти туда, где уже никто его не найдет.

- Я ручаюсь за то, что он не убежит, - ответил Санчо.

- И я тоже, и за все прочее, - сказал каноник, - в особенности если он мне даст рыцарское слово не удаляться от нас без нашего согласия.

- Даю вам слово, - ответил Дон Кихот, который все это слышал, - и тем более что тот, который, как я, очарован, не имеет возможности распоряжаться своей особой, как хочет, потому что во власти очаровавшего устроить так, чтобы он целых три столетия не двинулся с места, а если б он бежал, его словно вихрем вернут назад по воздуху; и раз это так, - добавил он, - они могут спокойно выпустить его, тем более что это послужит всем им на пользу, потому что, если его не выпустят, он во всеуслышание объявляет, что не может удержаться, чтобы не оскорбить их обоняния, разве только они подальше отойдут. Каноник взял его за руку, хотя обе они еще были связаны, и, заручившись его обещанием и рыцарским словом, они выпустили его из клетки, чему он очень обрадовался и был в восхищении, видя себя на свободе. Первое, что он сделал, было потянуться всем телом, а потом он пошел туда, где стоял Росинант, и, хлопнув его ладонью раза два по бокам, сказал:

- Я еще надеюсь на Бога и Святую Его Матерь, цвет и зерцало коней, что мы уже скоро увидимся с тобою, как оба мы того желаем, ты - неся своего господина на своем хребте, а я верхом на тебе, исполняя ту обязанность, для которой Бог послал меня в мир.

И, говоря это, Дон Кихот удалился с Санчо в сторону, в уединенное местечко, и вернулся оттуда очень облегченный и с более сильным желанием привести в исполнение то, что ему советовал оруженосец. Каноник смотрел на него и удивлялся странному роду его помешательства и тому, что в своих вопросах и ответах он выказывал самый ясный ум, и лишь только тогда, когда речь заходила о рыцарстве, он, как уже было сказано, терял стремена {Perder los estribos - фразеологизм: потерять опору в жизни, досадно переживать неудачу.}. Итак, движимый состраданием, после того как все уселись на зеленой траве, ожидая съестных припасов, каноник сказал Дон Кихоту:

- Возможно ли, сеньор идальго, что чтение пустых и ничтожных рыцарских книг так вами овладело, что перевернуло у вас рассудок и вы способны верить, будто вы очарованы, и разным другим тому подобным вещам, столь же далеким от истины, как ложь далека от того, чтоб быть правдой? И неужели же возможно, чтоб нашелся такой человеческий ум, который вообразил бы себе, что на свете действительно существовало несметное количество Амадисов, вся эта толпа знаменитых рыцарей, все эти трапезундские императоры, эти Феликсмарте Ирканские, эти иноходцы, эти странствующие девушки, эти змеи, драконы, великаны, все эти неслыханные приключения, разнородные очарования, сражения, чудовищные поединки, великолепные наряды, влюбленные принцессы, все эти оруженосцы, ставшие графами, остроумные карлики, любовные письма, ухаживания, доблестные женщины и, наконец, все это множество таких нелепых вещей, какие заключаются в рыцарских книгах? О себе могу сказать, что, когда я их читаю, пока мне не придет в голову, что все в них ложь и бессмыслица, они доставляют мне некоторое удовольствие. Но как только я отдам себе отчет, что они такое, я швыряю лучшие из них в стену и бросил бы их и в огонь, если б он оказался у меня под рукой или поблизости, так как они вполне заслуживают подобного наказания за то, что это лжецы и обманщики, далекие от всех требований природы, а также и за то, что они основатели новых сект и нового образа жизни и побуждают невежественную толпу говорить и считать истиной все те нелепости, которые заключаются в этих книгах. И еще их дерзость так велика, что они осмеливаются смущать умы просвещенных и образованных идальго, как это ясно видно из того, что они сделали с вашей милостью, которую довели до такого состояния, что оказалось необходимым засадить вас в клетку и везти на повозке, запряженной волами, как возят напоказ с места на место льва или тигра, зарабатывая этим деньги. Итак, сеньор Дон Кихот, пожалейте самого себя, вернитесь в лоно здравого смысла, научитесь пользоваться разумом, которым небу было угодно так щедро наделить вас, употребите столь счастливое умственное дарование ваше на иное чтение, которое послужило бы на пользу душе вашей и к увеличению доброй вашей славы. Если тем не менее, побуждаемый прирожденной вам склонностию, вы все-таки желали бы читать книги о великих подвигах и о рыцарстве, прочтите в Священном Писании Книгу Судей, и вы найдете там возвышенные истины и столь же правдивые, как и доблестные подвиги. В Португалии был Вириатус, в Риме - Цезарь, в Карфагене - Аннибал, в Греции - Александр, в Кастилии - граф Фернан Гонсалес {Живший в X в. истинный основатель независимой Кастилии, герой бесконечного числа баллад и легенд.}, в Валенсии - Сид, в Андалузии - Гонсало Фернандес {"Великий капитан", знаменитый полководец.}, в Хересе - Гарсия Перес де Варгас {Знаменитый герой, прославившийся при осаде Севильи.}, в Эстремадуре - Диего Гарсиа де Паредес, в Толедо - Гарсиласо {Тоже известный полководец, рыцарь, отличившийся при взятии Гренады.}, в Севилье - дон Мануель де Леон {Знаменитый герой, прославившийся в битве под Гренадой.}; и чтение о доблестных их подвигах может развлекать, поучать, изумлять и восхищать самые возвышенные умы. Такое чтение было бы достойно светлого разумения вашей милости, сеньор Дон Кихот, и благодаря ему вы обогатились бы знанием истории, полюбили бы добродетель, научились бы многому хорошему, привычки ваши улучшились бы, вы стали бы храбрым без опрометчивости, осторожным без трусости, все это во славу Божью, на пользу вам и в прославление Ламанчи, откуда, как мне говорили, ваша милость ведет свой род и происхождение.

Дон Кихот с величайшим вниманием слушал речь каноника и, когда он увидел, что тот кончил, посмотрел пристально на него некоторое время и затем сказал:

- Мне кажется, сеньор идальго, будто вы словами своими имели в виду дать мне понять, что на свете никогда не было странствующих рыцарей, и что все рыцарские книги лживы и обманчивы, бесполезны и вредны для общества, и я худо поступал, читая их, еще хуже - веря в них, и хуже всего - подражая им тем, что избрал себе столь трудную профессию странствующего рыцарства, которому они учат. Кроме того, вы отрицаете, чтобы когда-либо на свете существовали Амадисы Галльские или Греческие и все остальные рыцари, которыми полны рыцарские книги.

- Все это точь-в-точь, как ваша милость только что передала, - сказал каноник.

На это Дон Кихот ответил:

- Ваша милость добавила еще, что рыцарские книги принесли мне большой вред тем, что помутили мне рассудок и довели до клетки и еще что для меня было бы полезнее исправиться, переменить род чтения и читать другие, более правдивые, книги, которые лучше развлекают и вместе с тем поучают.

- Совершенно верно, - подтвердил каноник.

- Но я, со своей стороны, - возразил Дон Кихот, - считаю, что лишенный рассудка и очарованный - вы, милость ваша, вы, который наговорили столько хулы против вещи, признанной всем миром и известной за такую истину, что тот, кто ее отрицает, как ваша милость ее отрицаете, заслуживал бы туже кару, какой, по словам вашей милости вы подвергаете книги, когда вы их читаете и они наводят на вас скуку. Потому что желать уверить кого-либо, будто на свете не существовало Амадиса и всех остальных странствующих рыцарей, которыми полны истории, - все равно, что желать убедить, будто солнце не светит, лед не охлаждает и земля нас не держит. Ведь какой же разумный человек в мире был бы способен убедить другого, что все касающееся инфанты Флорипес и Гюи Бургундского и Фиерабраса у моста Мантибльского, случившееся во времена Карла Великого, неправда? Клянусь, что это так же верно, как и то, что теперь день. Гели же это ложь, должно быть ложью и то, что был Гектор, Ахилл, Троянская война, двенадцать пэров Франции, английский король Артур, до сегодняшнего дня еще превращенный в ворона и возвращения которого не переставая ждут в его королевстве. Тогда осмелятся также сказать, что и история Гуарино Мескино, и сказание о поисках Святого Грааля вымышлены и что любовь дона Тристана к королеве Изольде, как и любовь Хиневры к Лансероту - апокриф; а между тем есть люди, которые почти помнят, что видели дуэнью Кинтаньону, бывшую лучшим виночерпием во всей Великобритании, и это так верно, что я и сам помню, как моя бабушка с отцовской стороны, увидав какую-нибудь дуэнью в почтенном головном уборе, говорила мне: "Эта вот, внучек, похожа на дуэнью Кинтаньону", из чего я заключаю, что, должно быть, она была знакома с ней или по крайней мере видела случайно какой-нибудь ее портрет. И кто же мог бы отрицать правдивость истории Пьера и красавицы Магалоны, когда до настоящего дня в королевском арсенале можно видеть болт, которым доблестный Пьер управлял деревянной лошадью, носившей его по воздуху, болт несколько больше дышла кареты? Рядом с ним хранится и седло Бабиеки, а в Ронсевале - рог Роланда, величиной с большое бревно, и из всего этого приходится сделать вывод, что были и двенадцать пэров, был и Пьер, был и Сид и другие подобные им рыцари из тех, о которых люди говорят, что они отправляются в поиски за приключениями. А если нет, пусть мне также скажут, будто неправда и то, что странствующим рыцарем был храбрый лузитанец Хуан де Лерма, который поехал в Бургундию и сражался в городе Рас со знаменитым сеньором де Шарни, которого звали Мосен Пьер, а затем, в городе Базеле, - с Мосеном Энрике де Реместаном, и из обоих предприятий вышел победителем, покрыв себя славой и почетом. А приключения и поединки в Бургундии храбрых испанцев Педро Барба и Гутиерро Кихада (из рода которых я происхожу по прямой мужской линии), победивших сыновей графа Сен-Поля? Отрицайте также и то, что дон Фернандо де Гевара ездил искать приключений в Германию, где он сражался с Мисером Юрхе - рыцарем из Австрийского герцогского дома. Пусть скажут, что и турниры Суэро де Киньонеса дель Пасо - басни, так же как и предприятия Мосена Люиса де Фальсеса против кастильского кабальеро дона Гонсало де Гусмана, и многие другие подвиги, совершенные христианскими рыцарями Испании и иных стран и которые настолько достоверны и истинны, что, повторяю, тот, кто их отрицает, должен быть лишен всякого здравого смысла и сообразительности.

Каноник был изумлен, слушая эту смесь истины и лжи в речи Дон Кихота, так же как и его сведениями во всем, что касалось и относилось до подвигов странствующего рыцарства, и он возразил ему так:

- Не могу отрицать, сеньор Дон Кихот, что есть некоторая доля правды в том, что вы говорили, и в особенности в том, что касается испанских странствующих рыцарей. Я согласен также допустить и существование двенадцати пэров Франции, но не могу поверить, чтоб они совершили все те вещи, о которых пишет архиепископ Турпин. Истинно лишь то, что это были рыцари, избранные французскими королями, и их называли пэрами, потому что все они были равны доблестию, мужеством и знатностью происхождения, или если этого и не было, то, по крайней мере, должно было быть; и это был орден в роде теперешних орденов Сантего или Калатравы, где также предполагается, что все члены есть или должны быть рыцарями достойными, доблестными и знатного происхождения; и как теперь говорят, рыцарь ордена Сан-Хулиана, или Алькантары, в те времена говорили: рыцарь двенадцати пэров, потому что всегда было двенадцать во всем равных рыцарей, которые избирались в этот военный орден. В том, что существовал Сид, нет сомнения, а также и в том, что существовал Бернардо дель Карпио, но чтобы они совершали приписываемые им подвиги, это, я думаю, подлежит весьма большому сомнению. Что же касается болта графа Пьера, о котором говорила ваша милость, будто он лежит рядом с седлом Бабиеки в королевском арсенале, каюсь в своем грехе: я или так невежествен, или так близорук, что хотя и видел седло, но не видел болта, несмотря на то что он столь велик, как говорит ваша милость.

- Тем не менее он там находится, и это несомненно, - возразил Дон Кихот, - а как на дальнейшую примету указывают, что его держат в кожаном чехле, чтоб он не заржавел.

- Все может быть, - ответил каноник, - но клянусь моим духовным саном, я не помню, чтоб когда-либо видел его. И даже если допустить, что он там находится, это нимало не обязывает меня верить историям стольких Амадисов, или же историям великого множества других рыцарей, о которых повествуется в книгах, и не причина, чтобы человек, столь уважаемый, одаренный такими достоинствами и таким светлым умом, как ваша милость, поверил, что все эти удивительные нелепости, о которых рассказывается в бессмысленных рыцарских книгах,- истинные происшествия.