Часть первая. Глава VI. Об искусном и великом следствии, произведенном священником и цирюльником в библиотеке нашего остроумного идальго

Дон Кихот все еще спал. Священник попросил у племянницы ключи от комнаты, в которой находились книги - виновники случившегося, - и она с величайшей охотой дала их ему. Все они вошли в комнату, в том числе и ключница, и нашли более ста больших томов в очень хороших переплетах и другие книги, меньшего формата. Как только ключница увидела их, она поспешно выбежала из комнаты и тотчас же вернулась с чашей святой воды и пучком иссопа {Иссоп считался издревле растением очищения и употреблялся при изгнании бесов и нечистой силы.}.

- Вот, ваша милость сеньор лисенсиат {Ученая степень.}, - сказала она, - окропите святой водой комнату на случай, если бы тут оказался кто-нибудь из множества волшебников, которыми полны эти книги, чтобы они не околдовали нас в наказание за то, что мы желаем согнать их со свету. Лисенсиат рассмеялся над простотой ключницы и велел цирюльнику передавать ему одну за другой книги, чтоб посмотреть, о чем там речь, так как могут найтись некоторые книги, не заслуживающие быть преданными огню.

- Нет, - сказала племянница, - ни одной не надо щадить, все они делали зло. Лучше было бы бросить их из окна во двор, свалить в кучу и сжечь, а если нет, снести их на задний двор, там устроить костер, и тогда дым не будет нас беспокоить.

То же самое сказала и ключница: так велико было желание обеих казнить смертью этих невинных; но священник не согласился с ними и решил прочитать по крайней мере хоть заглавия.

Первые книги, поданные ему маэсе Николасом, были четыре тома "Амадиса Галльского", и священник сказал:

- Это очень странное совпадение, потому что, как я слышал, "Амадис Галльский" была первой из рыцарских книг, напечатанных в Испании, и все остальные получили начало и происхождение из нее. Итак, мне кажется, что этого Амадиса, как ересеначальника столь вредной секты, мы без всякого снисхождения должны приговорить к сожжению.

- Нет, сеньор, - сказал цирюльник, - я слышал также, что книга эта - лучшая из всех, сочиненных в этом роде, и потому, как единственную по совершенству, ее следует помиловать.

- Верно, - сказал священник, - и по этой причине ей даруется пока жизнь. Посмотрим ту другую, которая рядом с ней.

- Это, - сказал цирюльник, - "Подвиги Эспландиана", законного сына Амадиса Галльского.

- По чести говоря, - ответил священник, - сыну не могут быть поставлены в оправдание достоинства отца; возьмите его, сеньора ключница, откройте окно и выбросьте его во двор. Таким образом будет положено начало костру, который мы собираемся устроить.

Ключница сделала это с большим удовольствием, и бедняга "Эспландиан" полетел на задний двор, терпеливо ожидая угрожавшего ему сожжения.

- Дальше! - сказал священник.

- Тут вот, - отозвался цирюльник, - "Амадис Греческий", и мне кажется, что весь ряд на этой полке сродни "Амадису".

- Пусть же все эти книги отправляются на задний двор, - решил священник, - так как, за то, чтобы я мог сжечь королеву Пинтикиниестру и пастуха Даринела с его эклогами и с чертовски запутанной болтовней их автора, я вместе с ними сжег бы на костре и родного моего отца, если бы он явился в облике странствующего рыцаря.

- И я того же мнения, - сказал цирюльник.

- И я также,- добавила племянница.

- Еcли это так, - сказала ключница, - давайте их сюда, и пусть все летят во двор.

Они передали ей книги, и так как их было немало, то, чтобы избавить себя от беготни по лестнице, ключница бросила их во двор из окна.

- А это что за бочка там? - спросил священник.

- Это, - ответил цирюльник,- "Дон Оливанте де Лаура".

- Автор этой книги, - сказал священник, - вместе с тем и автор "Цветочного сада", и право, я не мог бы решить, которое из этих двух его сочинений более правдиво, или, точнее, менее лживо. Одно могу сказать, что за свою напыщенность и нелепость "Оливанте" полетит во двор.

- Следующая книга - "Флорисмарте де Иркания", - сообщил цирюльник.

- Как, тут и сеньор Флорисмарте?- спросил священник. - По чести говоря, ему придется тотчас же отправиться во двор, несмотря на его странное рождение и фантастические приключения, так как сухой и жесткий слог его ничего иного не заслуживает. Во двор его и еще вот эту книгу, сеньора ключница!

- С величайшим удовольствием,- ответила та и живо исполнила данное ей поручение.

- Вот это - "Рыцарь Платир",- сказал цирюльник.

- Старинная это книга, - заметил священник, - но я в ней не нахожу ничего, заслуживающего пощады. Пусть она без возражения присоединится к своим товарищам во дворе.

Так и было сделано. Раскрыли еще книгу, и заглавие ее оказалось "Рыцарь Креста".

- Ради такого святого заглавия,- сказал священник, - можно было бы простить ей ее невежество, но говорят также: "Позади креста стоит дьявол" - пусть же она отправляется в огонь!

Взяв другую книгу, цирюльник сказал:

- Это "Зеркало рыцарства".

- Я знаком с его милостью, - объявил священник, - тут речь идет о сеньоре Рейнальдосе де Монтальбане с его друзьями и товарищами, мошенниками, похуже Како, а также и о двенадцати пэрах Франции с правдивым историком Турпином. По правде говоря, я стою за то, чтобы их осудить не более как на вечное изгнание, хотя бы уже ради того, что на долю их выпала честь вдохновить знаменитого Маттео Боярдо, из которого и христианский поэт Людовико Ариосто заимствовал канву своей поэмы. Если я встречу здесь Ариосто на другом, а не на родном его языке, то отнесусь к нему без всякого уважения; если же на его родном языке, то я положу его себе на голову {Ориентализм: добрый магометанин кладет себе на голову Коран в знак благоговения.}.

- У меня Ариосто на итальянском языке, но я его не понимаю, - сказал цирюльник.

- Ничего хорошего не было бы, если б вы его и понимали, - ответил священник. - И мы бы простили сеньора капитана {Дон Иеронимо Хименес де Урреа - очень плохой переводчик Ариосто на испанский язык.}, если бы он не привез Ариосто к нам в Испанию и не сделал бы из него кастильца, потому что этим он лишил его многих присущих ему достоинств. То же самое сделают и все те, которые пожелали бы перевести стихотворные произведения на другой язык, так как, сколько бы они ни старались, сколько бы ни выказывали искусства, никогда им не достигнуть совершенства оригинала. Итак, говорю я, пусть эта книга и все сочинения о событиях во Франции, которые еще здесь найдутся {Речь идет о романах, относящихся к героям Карловингов.}, будут брошены на дно сухого колодца и сложены там, пока мы после дальнейшего совещания не решим, что с ними делать, - исключая лишь "Бернардо дель Карпио", который, наверное, есть здесь, и еще одной книги, озаглавленной "Ронсеваль". Как только обе эти книги попадутся мне на глаза, я отдам их сейчас же сеньоре ключнице, а из ее рук они без всякого промедления отправятся в огонь.

Со всем этим согласился и цирюльник и все сказанное священником одобрил вполне, так как он его знал за доброго христианина и такого любителя истины, который ни за что в мире не сказал бы неправды. Цирюльник раскрыл еще одну книгу и увидел, что это "Пальмерин Оливы", а рядом лежала другая, озаглавленная "Пальмерин Английский". Увидев эти две книги, лисенсиат сказал:

- Срубите поскорей эту оливу и сожгите ее так, чтоб от нее не осталось и пепла. Английскую же пальму возьмите и сохраните, как единственную в своем роде, и пусть для нее сделают такой же ларец, какой нашел Александр Македонский в добыче, взятой у Дария, и предназначил для хранения произведений Гомера. Книга эта, сеньор кум, интересна по двум причинам: во-первых, потому что она сама по себе очень хороша, а во-вторых, автором ее, как говорят, был мудрый португальский король. Все приключения в замке Мирагарды превосходны и написаны с большим искусством, слог изящный и ясный, а разговоры приноровлены, с пониманием и вкусом, к характеру действующих лиц. Поэтому мне казалось бы - если и вы, сеньор Николас, согласитесь со мной, - что следует освободить и эту книгу, и "Амадиса Галльского" от сожжения, все же остальные без дальнейшего промедления предать огню!

- Нет, сеньор кум, - возразил цирюльник, - потому что книга, которая у меня как раз в руках, - знаменитый "Дон Белианис".

- Что касается его, - ответил священник, - то второй, третьей и четвертой его части следовало бы дать небольшую дозу ревеня, чтобы очистить их от излишка желчи; необходимо также выкинуть оттуда весь рассказ о храме славы и другую, еще худшую, белиберду. В этих видах можно дать дону Белианису отсрочку, как для проживающих за морем {Испанский закон предоставлял всем, проживающим "за морем", известный срок, смотря по расстоянию, чтобы приготовиться к защите.}, и - смотря по тому, исправится ли он или нет, - оказать ему снисхождение, или же поступить с ним по всей строгости закона. А пока возьмите его к себе на дом, кум, но никому не давайте читать.

- Прекрасно, - ответил цирюльник, и не желая больше утруждать себя пересмотром остальных рыцарских книг, он велел ключнице взять все большие тома и бросить их из окна. Это было сказано не глупой и не глухой, а такой, которая горела большим желанием сжечь эти книги, чем даже приняться за пряжу самого широкого и тонкого в мире полотна, и потому она взяла сразу томов восемь, чтобы бросить их из окна. Но она захватила слишком много, и одна из книг выскользнула у нее из рук и упала к ногам цирюльника, который из любопытства поднял ее и прочел заглавие: "История знаменитого рыцаря Тиранте Белого".

- Господи помоги! - сказал громким голосом священник. Как, здесь и "Тиранте Белый"! Дайте-ка мне его сюда, кум; я уверен, что нашел в нем клад удовольствия и источник развлечения. Тут и храбрый рыцарь дон Кириэлейсон {Господи помилуй нас.} де Монтальбан, и брат его Томас де Монтальбан, и рыцарь Фонсека, и битва Тиранте с догом, и остроумные причуды девушки Пласердемивида {Удовольствие моей жизни.}, и любовные интриги и плутни вдовы Репосада {Спокойствие.}, и сеньора императрица, влюбленная в своего наездника Ипполита. Истинно говорю вам, сеньор кум, относительно слога это - лучшая из всех книг в мире. Здесь рыцари едят и спят и умирают в своих кроватях, перед смертью делают завещания, а также другие вещи, о которых нет ни слова во всех остальных книгах того же рода. Тем не менее, говорю вам, автор книги заслуживал бы, если б он намеренно написал столько безрассудств, быть бессрочно сосланным на галеры. Возьмите его домой, прочтите, и вы увидите, что я сказал правду.

- Не сомневаюсь в том, - ответил цирюльник. - Но как нам поступить вот с этими маленькими книжками, которые еще здесь остались?

- Эти книжки, - сказал священник, - должно быть, не рыцарские романы, а стихотворения.

Раскрыв одну из книг, он увидел, что это "Диана" {"Диана" - пастушечья повесть в стихах и прозе, впервые появившаяся в печати в 1545 г.} Монтемайора, и сказал, полагая, что и все остальные в том же роде:

- Книги эти не заслуживают быть присужденными, подобно другим, к сожжению, потому что они не сделали и не сделают того вреда, какой принесли рыцарские романы; это книги для времяпровождения, не причиняющие ущерба никому.

- Ах, сеньор, - сказала племянница, - лучше было бы, если б ваша милость распорядилась сжечь и эти книги вместе с остальными, потому что очень возможно, что мой дядя, выздоровев от рыцарской заразы и читая эти книги, вздумает вдруг превратиться в пастуха и с песнями и музыкой будет скитаться по лесам и полям или, что еще хуже, сделается поэтом, а это, как я слышала, болезнь заразительная и неизлечимая.

- Девушка говорит правду, - сказал священник, - и было бы хорошо устранить с дороги нашего друга и этот камень преткновения, и эту опасность. Но так как мы начали с "Дианы" Монтемайо-ра, я держусь мнения, чтобы не сжигать ее, а лишь выкинуть все те места, в которых речь о мудрой Фелисии и очарованной воде, и почти все главные стихотворения; затем в добрый час оставим ей всю прозу, а также и честь быть родоначальницей подобных ей произведений.

- Следующая книга, - сказал цирюльник, - "Диана", называемая "Второй Сальмантина", а эта вот тоже "Диана", но ее автор - Хиль Поло.

- Пусть произведение Сальмантина, - сказал священник, - отправится к осужденным во двор и увеличит их число, а "Диану" Хиля Поло следует беречь, как будто ее написал сам Аполлон. Но продолжайте, сеньор кум, нам надо торопиться, ведь становится уже поздно.

- Эта книга, - сказал цирюльник, раскрывая еще одну - "Десять книг Фортуны любви", сочинение сардинского поэта Антонио Лофрасо.

- Клянусь моим духовным званием, - воскликнул священник, - с тех пор, как Аполлон - Аполлон, музы - музы, а поэты - поэты, не было написано более веселой и фантастической книги, чем эта. Она лучшая и единственная в своем роде среди подобных ей, когда-либо появлявшихся на свет, и тот, кто ее не читал, может быть уверен, что не читал никогда вещи, написанной со вкусом. Дайте мне ее сюда, кум, я больше ценю эту находку, чем если б мне подарили рясу из простой флорентийской материи {Все сказанное об этой книге - ирония.}.

Священник отложил книгу в сторону с видимым удовольствием, а цирюльник продолжал осмотр, говоря:

- Вот тут у нас еще "Иберийский пастух", "Нимфы Энереса" и "Излечение от ревности".

- Их и остается только передать в руки светской власти ключницы, - сказал священник, - и не спрашивайте меня почему, иначе мы никогда не кончим.

- А вот "Пастух Фелиды".

- Это не пастух, - сказал священник, - а самый утонченный царедворец. Сохраним его как драгоценность.

- Большой этот том, - продолжал цирюльник, - озаглавлен "Сокровищница стихотворений".

- Если б их не было здесь так много, - сказал священник, - их ценили бы больше. Необходимо прополоть эту книгу и пообчистить от некоторых плоских и ничтожных вещей, встречающихся в ней среди истинно прекрасных. Сохраним ее еще и оттого, что автор ее мой друг, а также и из уважения к другим более возвышенным и героическим произведениям, которые он написал.

- Вот эта книга - "Песенник Лопеса Мальдонада", - продолжал цирюльник.

- Автор этой книги также большой мне друг, - сказал священник, - и когда он читает свои стихи, они приводят в восторг слушателей, а когда он их поет, голос его такой сладостный, что он всех чарует. Его эклоги несколько растянуты, но то, что хорошо, никогда не надоедает. Отложим и его к избранным авторам. А это что за книга там, рядом с ним?

- Это - "Галатея" Мигеля Сервантеса, - сказал цирюльник.

- Много уже лет этот Сервантес мой большой друг, и я знаю, что он более опытен в несчастии, чем в стихах. У него недурная изобретательность, он что-то имеет в виду, но ничего не оканчивает. Надо подождать второй части "Галатеи", обещанной им. Быть может, тогда он, исправившись, заслужит полного прощения, в котором ему теперь отказывается. А пока что держите его у себя в заточении, сеньор кум.

- С удовольствием, - ответил цирюльник. - Здесь вот три книги вместе: "Араукана" дона Алонсо де Эрсильи, "Аустриада" Хуана Руфо, судьи в Кордове, и "Монсеррате" Христоваля де Вируэса, поэта из Валенсии {Эти три книги считаются наиболее образцовыми произведениями испанской героической поэзии.

}.

- Эти три книги, - сказал священник, - лучшие из всех написанных героическим метром на кастильском языке и могут соперничать с наиболее знаменитыми произведениями в том же роде итальянских авторов. Будем же их беречь, как самые роскошные поэтические алмазы, которыми обладает Испания.

Священник устал производить осмотр книгам и потому решил все оставшиеся отдать целиком на сожжение, но цирюльник уже раскрыл одну из них, озаглавленную "Слезы Анжелики".

- Я бы сам пролил слезы, - сказал священник, услыхав заглавие, - если бы велел бросить в огонь и эту книгу, потому что ее автор был одним из самых знаменитых поэтов не только Испании, но и всего мира, и необычайно удачно перевел некоторые из басен Овидия.