Часть первая. Глава XI. О том, что приключилось с Дон Кихотом у козопасов

Козопасы приняли их радушно, и Санчо, пристроив как мог лучше Росинанта и своего осла, сам направился туда, куда его привлекал запах, издаваемый кусками козлиного мяса, варившегося в котле над огнем. И хотя он исследовал бы охотно тотчас, достаточно ли сварилось мясо, чтобы из котла перейти в его желудок, но он не мог этого сделать, потому что пастухи сняли котел с огня и, разложив на земле несколько овчин, спешно накрыли свой деревенский стол, дружески пригласив Дон Кихота и Санчо разделить с ними скромный ужин. Шестеро из них - все бывшие в шалаше - уселись в кружок на овчинах, попросив предварительно - с не очень-то утонченной деревенской учтивостью - Дон Кихота сесть на опрокинутую колоду, которую они ему придвинули. Дон Кихот сел, а Санчо остался стоять подле него, чтобы подавать ему пить из кубка, сделанного из рога. Увидав, что Санчо стоит, его господин сказал ему:

- Чтобы ты, Санчо, понял, какое благо заключается в странствующем рыцарстве и как быстро те, которые в каком бы то ни было звании ему служат, достигают на свете уважения и почестей, - я хочу, чтобы ты сел здесь, рядом со мной, и в обществе этих добрых людей слился бы воедино с твоим господином и природным повелителем, чтобы ты ел из моей тарелки и пил из кубка, из которого я пью, - потому что о странствующем рыцарстве можно сказать то же, что говорится о любви, а именно что она всех равняет.

- Премного вам благодарен, - ответил Санчо, - но я должен сказать вашей милости, что я ел бы также хорошо и еще лучше, стоя и наедине, как и сидя рядом с императором, лишь бы было что есть. И даже, говоря по правде, куда вкуснее кажется мне то, что я ем в своем углу, без жеманства и церемоний, хотя бы это были лишь хлеб да лук, а не индейка за чужим столом, где я вынужден жевать медленно, пить мало, часто вытирать себе рот, где я не могу ни чихать, ни кашлять, если б мне захотелось, и не могу делать и других вещей, какие дозволяют свобода и уединение. Так что, сеньор мой, эти почести, которые ваша милость желает оказать мне, как служителю и члену странствующего рыцарства, - каков я есть, будучи оруженосцем вашей милости, - обратите лучше во что-нибудь другое, более удобное и выгодное для меня, и хотя я их уже и считаю полученными, но отказываюсь от них отныне и вовек.

- Тем не менее ты должен сесть рядом со мной, потому что, кто сам себя унижает, того Бог возвысит, - ответил Дон Кихот. И, взяв за руку Санчо, он принудил его сесть рядом с собой.

Пастухи ничего не поняли из всей этой тарабарщины об оруженосцах и странствующих рыцарях и только и делали, что ели, молчали и смотрели, как гости их с большим достоинством и с видимым удовольствием быстро отправляли себе в рот куски козлиного мяса величиною с кулак. Когда было покончено с мясным блюдом, пастухи насыпали на бараньи шкуры множество сухих желудей {В Испании - в Ламанче и в Эстремадуре - имеется сорт вкусных и годных для еды желудей.}, а также положили туда и полкруга сыра, более твердого, чем если б он был сделан из извести. Между тем не оставался праздным и роговой кубок, потому что он беспрерывно обходил всех кругом, то полный, то пустой, как ведро на водокачке, и очень скоро из двух бурдюков принесенных пастухами, один оказался выпитым. Удовлетворив требованиям своего желудка, Дон Кихот взял в руку горсть желудей, внимательно поглядел на них и, возвысив голос, сказал:

- Счастливо то время, и счастлив тот век, который древние прозвали золотым, не потому, чтоб золото, столь высоко ценимое в этот наш железный век, добывалось в тот, счастливый, без всякого труда, а потому, что живущие тогда не знали двух этих слов: твое и мое. В те святые времена все было общее. Никому не нужно было - чтобы добыть себе насущное пропитание - прибегать к иному труду, как только к труду поднять руку и взять себе пищу с могучих дубов, которые щедро предлагали сладкие и вкусные свои плоды. Прозрачные ключи и быстротекущие реки доставляли в великолепном изобилии чистую, прозрачную воду. В расщелинах скал, в дуплах деревьев заботливые и умные пчелы, учреждая свои общины, бескорыстно оделяли каждую протянутую руку богатой жатвой сладчайшего своего труда. Могучие пробковые деревья без всякого принуждения, по собственному доброму желанию сбрасывали с себя широкую и легкую кору свою, которою люди начали покрывать дома на грубых подпорках, возведенные ими единственно лишь для защиты от непогоды. В те времена всюду царил мир, всюду царили дружба и согласие. Тяжелый сошник кривого плуга еще не дерзал вскрывать и раздирать сострадательные недра нашей праматери-земли, потому что она без принуждения на всем пространстве своего великого и плодородного лона предлагала все, что могло насытить, поддержать существование и доставить наслаждение детям ее, в ту пору владевшим ею. Тогда в действительности простодушные и прекрасные пастушки бродили по долинам и холмам, с непокрытой головой и в косах, не имея на себе другой одежды, кроме необходимой, чтобы стыдливо прикрыть все, что стыдливость требует и всегда требовала держать прикрытым; и украшения их были не те, которые в употреблении теперь и которые пурпур Тира и на столько ладов терзаемый шелк делает такими дорогими, - а состояли лишь из листьев зеленого лопуха, переплетенных с плющом, и, быть может, в них они казались не менее великолепно одеты и нарядны, чем теперь наши столичные дамы, щеголяющие в редкостных и чужеземных изобретениях моды, указанных им праздным тщеславием. Тогда порывы любящего сердца облекались в столь же простые и искренние выражения, какими были чувства, породившие их, и не искали искусственных оборотов речи, чтобы придать им больше ценности. Не было лжи, - злоба и обман не смешивались еще с правдой и искренностью. Правосудие не выходило из своих пределов, и его еще не дерзали смущать и оскорблять корыстолюбие и лицеприятие, которые теперь так унижают, смущают и преследуют его. Закон произвола еще не сделался достоянием судей, потому что и судить тогда было некого и не за что. Девушки и целомудрие, как я уже говорил, являлись, где хотели, одни-одинешеньки, не опасаясь, чтобы чужая распущенность и похотливость унизили их, - и если они и гибли, то лишь только по доброй воле и по собственному желанию. А теперь, в отвратительные наши времена, ни одна девушка не находится в безопасности, хотя бы ее скрывал и окружал новый лабиринт, подобный Критскому, так как и туда, через щели или с воздухом, благодаря рьяности проклятого ухаживания проникла бы любовная зараза и привела бы к крушению всю ее скромность. И вот для защиты добродетели, так как время шло и зло возрастало, был учрежден рыцарский орден, чтобы охранять девушек, защищать вдов и помогать сиротам и нуждающимся. К этому ордену принадлежу и я, братья пастухи, которых благодарю за угощенье и радушный прием, оказанный мне и моему оруженосцу. И хотя по закону природы все живущие в мире обязаны благоприятствовать странствующим рыцарям, тем не менее, так как я знаю, что вы, находясь в неведении относительно этой вашей обязанности, все же приняли и угостили меня, справедливо, чтобы и я поблагодарил вас от всего сердца за выказанное мне вами доброе расположение.

Вся эта длинная речь (без которой можно было бы отлично обойтись) была сказана нашим рыцарем потому, что предложенные желуди напомнили ему золотой век и он вздумал обратиться с ненужными этими рассуждениями к пастухам, а те, не отвечая ни слова, слушали его, изумленные и недоумевающие. Даже и Санчо молчал, ел желуди и частенько прикладывался ко второму бурдюку, который пастухи - чтобы вино охладилось - держали подвешенным к пробковому дереву.

Речь Дон Кихота длилась дольше, чем ужин. Когда он кончил, один из пастухов сказал:

- Сеньор странствующий рыцарь, чтобы милость ваша могла еще с большим правом говорить, что мы приняли вас дружески и радушно, мы желали бы доставить вам удовольствие и забаву - послушать пение одного из наших товарищей, который скоро явится сюда. Это очень умный пастух; он сильно влюблен и, сверх того, умеет читать и писать и так хорошо играет на рабеле {Рабель - древний род лютни маврского происхождения. Рабель был в употреблении у пастухов во времена Сервантеса, - трехструнный инструмент, на котором играли небольшим смычком.}, что лучшего нельзя и желать.

Не успел пастух договорить этих слов, как уже раздались звуки рабеля, а вскоре появился игравший на нем молодой, красивый парень лет около двадцати двух. Товарищи спросили его, ужинал ли он, и, получив утвердительный ответ, тот, который хвалил его Дон Кихоту, сказал ему:

- В таком случае сделай нам удовольствие, Антонио, и спой что-нибудь, чтобы этот сеньор - гость наш - видел, что и в горах, и в лесах есть люди, знающие музыку. Мы ему хвалили твои способности и желали бы, чтобы ты их выказал теперь и доказал этим, что мы говорили правду. Итак, прошу тебя твоей жизнью, садись и спой нам романс о твоей любви, сочиненный для тебя твоим дядей-церковником, - романс, который так понравился у нас в селе.

- С удовольствием спою, - ответил юноша и, не заставляя себя просить, сел на пень срубленного дуба, настроил рабель и спел очень приятным голосом следующий романс:

АНТОНИО

Знаю я, Олалья, - любишь

Ты меня, хоть не оказала

Мне о том ты даже взглядом,-

Языком немым любви.

Что и я люблю, наверно

Поняла ты, - и навряд ли

Безответным будет чувство,

Раз оно известным стало.

Ты подчас старалась, правда,

Показать мне, будто сердце

У тебя в груди из стали,

А душа твоя - скала.

Но сквозь робкие укоры,

Сквозь смущенные отказы,

Иногда надежды светлой

Край покрова видел я.

И доверчиво стремился

Ей навстречу всей душою,

Рад был сладостной приманке,

Беспредельно верил ей...

Если ж знак любви - учтивость,-

Из твоей я заключаю,

Что уж близится развязка,

О которой я мечтаю.

Если нежные услуги

Иногда смягчают сердце,

Может быть, и мне уж скоро

Овладеть твоим удастся.

Ты не раз могла заметить,

Что в одежде я воскресной

В понедельник пред тобою

Из любви к тебе являлся.

Ведь любовь и страсть к нарядам

По одной идут дороге,-

Оттого всегда желал я

Быть в твоих глазах пригожим.

Для тебя я бросил танцы,

Пел тебе я серенады

Поздней ночью, ранним утром,

Лишь проснутся петухи.

Умолчу, какой хвалою

Осыпал тебя я всюду.

И был прав. Но зло косились

На меня твои подруги.

Раз тобой я восхищался,

А Тереса мне сказала:

"Мнит иной, пред ним богиня,

Но влюблен он в обезьяну.

Мишуры не замечая,

Накладных волос не видя,

Обольщен красой притворной,

Он введен кругом в обман".

"Это ложь!" - я крикнул гневно.

За сестру тогда вступился

Брат ее, - меня он вызвал;

Чем все кончилось, ты знаешь.

Не ищу я легкой связи,

Не хочу тебя прельстить я,

Не люблю я для забавы:

Цель моя честней и выше.

Церковь узы налагает,-

Сплетены они из шелка;

В то ярмо ты вдень лишь шею,

Вмиг мою увидишь рядом.

А не хочешь, так клянуся

Величайшей в мире клятвой:

Я покину эти горы.

Чтоб идти лишь в капуцины.

На этом пастух кончил свое пение, и хотя Дон Кихот просил спеть еще что-нибудь, но Санчо Панса не согласился, потому что ему больше хотелось спать, чем слушать песни. Итак, он сказал своему господину:

- Вашей милости следовало бы теперь немедленно устроиться на ночь, потому что труд, которым добрые эти люди заняты целый день-деньской, не позволяет им проводить ночи, распевая песни.

- Понимаю тебя, Санчо, - ответил Дон Кихот, - ясно, что посещения бурдюка располагают скорее ко сну, чем к музыке.

- Всем нам пришлось по вкусу вино, благодарение богу, - ответил Санчо.

- Не отрицаю этого, - возразил Дон Кихот, ступай устраивайся на ночь, где хочешь; людям же моей профессии приличнее бодрствовать, чем спать. А все же, Санчо, было бы недурно, если бы ты еще раз перевязал мне ухо, которое болит больше, чем бы следовало.

Санчо сделал то, что ему было приказано, а один из пастухов, увидав рану, просил не трудиться перевязывать ее, так как он сейчас положит на рану лекарство, от которого она быстро заживет, и, оторвав несколько листьев розмарина, растущего там в изобилии, он их разжевал, прибавил немного соли и, приложив все это к уху Дон Кихота, крепко перевязал, уверяя, что другого лекарства не понадобится, - так оно и оказалось на самом деле.