Часть вторая. Глава X. где рассказывается о хитрости, к которой прибег Санчо Панса, чтобы очаровать сеньору Дульсинею, и о других событиях, столь же смешных, как и правдивых

Дойдя до того, что он рассказывает в настоящей главе, автор этой великой истории говорит, что желал бы пройти ее молчанием, опасаясь, что ему не поверят, так как безумства Дон Кихота достигают здесь высшей точки и крайнего предела, которые только можно вообразить себе, и даже превосходят их на два выстрела из арбалета. В конце концов, хотя и не без страха и колебания, он записал их точь-в-точь так, как они совершены рыцарем, не прибавляя к истории и не убавляя от нее ни одного атома истины и не заботясь о том, что его могут упрекнуть в лживости, и он был прав, потому что, как бы ни донимали истину, ее нельзя сломить и она всегда всплывет над ложью, как масло над водой. Итак, продолжая свою историю, автор говорит, что, лишь только Дон Кихот укрылся в кустарнике, или в дубовой рощице, или

в лесу близ великого Тобосо, он приказал Санчо вернуться в город и не являться к нему на глаза до тех пор, пока он от имени его не переговорит с его сеньорой, прося ее разрешить плененному ею рыцарю повидаться с нею и соблаговолить дать ему свое благословение, чтобы, получив его, он мог надеяться на счастливейший исход всех своих битв и трудных предприятий. Санчо взялся исполнить то, что ему было приказано, и привезти такой же хороший ответ, как он привез его в первый раз.

- Иди, сын, - сказал Дон Кихот,- и не смущайся, когда предстанешь пред яркими лучами того солнца красоты, на поиски которого ты отправляешься. Счастливейший ты из всех оруженосцев в мире! Храни в памяти и не дай из нее улетучиться, как она тебя примет, изменится ли в лице, когда ты передашь ей мое поручение, взволнуется ли, услыхав мое имя, не откинется ли она на подушки, если ты случайно застал бы ее сидящей на богатой эстраде, соответственно ее высокому званию. А если она примет тебя стоя, обрати внимание: не переступит ли она с одной ноги на другую, не повторит ли два или три раза ответа, который даст тебе, не изменит ли его из мягкого в жесткий, из сурового в нежный; не поднимет ли руки к волосам, чтоб поправить их, хотя бы они и не были в беспорядке. Словом, сын, наблюдай за всеми ее действиями и движениями, потому что, если ты мне точно перескажешь, как все было, я по этим признакам разгадаю, что она скрывает в тайниках своего сердца относительно всего, касающегося моей любви; так как ты должен знать, Санчо, - если ты этого не знаешь, - что внешние действия и движения, проявляемые влюбленными, когда речь идет об их любви, - самые надежные вестники, несущие известия о том, что происходит в глубине их души. Иди, друг, и пусть руководит тобой звезда, счастливее моей, и несет тебе лучшую удачу, чем та, которую я жду, оставаясь здесь между страхом и надеждой, в этом горьком уединении, в котором ты меня оставляешь.

- Я поеду и вернусь скоро, - сказал Санчо, - а вы, милость ваша сеньор мой, подбодрите маленькое это сердечко, которое, должно быть, у вас теперь не больше ореха, и не забывайте, что принято говорить: мужественное сердце побеждает злую долю; и где нет окороков, там нет для них и крючков; а также говорят: где меньше ожидаешь, там и выскакивает заяц. Говорю это потому, что, если сегодня ночью мы не нашли дворцов или замков нашей сеньоры, надеюсь теперь найти их, когда меньше всего этого жду, а найдя их, лишь предоставьте мне, а я уж справлюсь с ней.

- Слушай, Санчо, - сказал Дон Кихот, - ты всегда притягиваешь в разговоре свои пословицы так за волосы, что да пошли мне бог получше удачу в том, чего я желаю.

После этих слов Санчо повернулся и погнал Серого, а Дон Кихот остался сидеть на лошади, опираясь на стремена и на свое копье, исполненный смутных и печальных дум. Там мы его и оставим и последуем за Санчо Пансой, который удалился не менее смущенный и задумчивый от своего господина, чем каким тот оставался, и до такой степени, что, едва он выехал из лесу и, повернув голову, заметил, что уже не видать Дон Кихота, он тотчас же слез с осла, уселся под деревом и начал сам с собою говорить следующим образом:

- Теперь посмотрим, Санчо, брат, куда это отправляется ваша милость? Не на поиски ли за каким-либо ослом, которого вы потеряли? - Вовсе нет. - Что же вы едете искать? - Я еду искать ни много ни мало принцессу, а в ней - солнце красоты и все небо вместе взятое. - Где же вы думаете найти то, о чем вы говорите, Санчо? - Где? В великом городе Тобосо. - Хорошо, а от имени кого едете вы отыскивать ее? - От имени знаменитого рыцаря Дон Кихота Ламанчского, который искореняет зло, дает есть тому, кого мучает жажда, и пить тому, кто чувствует голод. - Все это очень хорошо. А знаете ли вы, где она живет, Санчо? - Мой господин говорит, что она живет в королевском дворце или в великолепном замке. - Быть может, вы когда-нибудь ее видели? - Ни я, ни мой господин, мы никогда ее не видели. - А не думаете ли вы, что было бы умно и справедливо, если бы жители Тобосо, узнав о том, что вы явились к ним с намерением сманить их принцесс и взбунтовать их дам, пришли бы все и так измололи бы вам палками ребра, что не оставили бы ни одной косточки целой. - Действительно, они были бы совершенно правы, если б только не приняли в соображение, что я послан, и, следовательно: "Вы посланец, друг мой, - на вас вины нет никакой" {Две строчки из старинного романса, превратившиеся в общеупотребительное разговорное выражение.}. Не очень-то полагайтесь на это, Санчо, потому что ламанчский народ так же вспыльчив, как и почтен, и никому не позволяет шутить шутки над собой. Как жив бог, если они почуют вас, могу сказать, плохо вам придется! - Убирайся вон, сын блудницы; молния, падай подальше! Нет, я не пойду искать трех ног у кошки ради чужого удовольствия; тем более что разыскивать Дульсинею в Тобосо - все равно что разыскивать Марику в Равенне или бакалавра в Саламанке. Дьявол, дьявол впутал меня во все это дело и никто другой!

Этот разговор Санчо вел с самим собою, и вывод из него был тот, что он сказал себе:

- Ну, хорошо! Против всего ведь есть средства, исключая лишь смерть, под иго которой, как бы нам ни было тяжело, а всем придется пройти, оканчивая жизнь. Этот мой господин, как я в том убедился из тысячи признаков, - сумасшедший, которого следовало бы связать: и я также недалеко ушел от него и даже еще более сумасшедший, чем он, потому что следую за ним и служу ему, - если справедлива пословица, которая говорит: "Скажи мне, с кем ты водишься, и я скажу тебе, кто ты такой", и другая: "Не с кем ты родился, а с кем ты ужился". А поскольку он сумасшедший, каков он и есть, и его сумасшествие такого рода, что большей частью он принимает одну вещь за другую: белое считает черным, а черное - белым, как это было, когда он говорил, что ветряные мельницы - великаны, мулы монахов - дромадеры и стада баранов - войска неприятеля и еще многие другие вещи в том же роде, - не очень-то трудно будет заставить его поверить, что первая крестьянка, которая попадется мне здесь навстречу, и есть сеньора Дульсинея. А не поверит он, я поклянусь; и если он будет клясться, я поклянусь снова; если он будет настаивать, я еще больше буду настаивать, и что бы там ни случись, а я останусь при своем. Быть может, своим упорством я добьюсь того, что он больше не станет посылать меня с такими поручениями, видя, что за плохие подарки я ему привожу; или, быть может, он вообразит себе, как я это и думаю, что какой-нибудь злой волшебник из тех, которые, по его словам, ненавидят его, так превратил ее образ на беду и горе ему.

Этими мыслями успокоил Санчо Панса свой ум и считал теперь дело свое благополучно оконченным. Он остался там сидеть до после обеда, чтобы Дон Кихот мог подумать, будто он употребил это время на проезд в Тобосо и обратно; и все сложилось для него так удачно, что, когда он встал, чтобы сесть на своего Серого, он увидел, что из Тобосо по направлению к нему едут три крестьянки на трех ослах или ослицах (этого автор не выясняет), хотя есть скорее основание думать, что это были ослицы, потому что обыкновенно на них ездят деревенские женщины; но так как это не очень важно, то нам незачем и останавливаться, чтобы выяснить этот вопрос. Словом, лишь только Санчо увидел крестьянок, он быстрой рысью поскакал к своему сеньору Дон Кихоту, которого застал вздыхающим и произносящим тысячи влюбленных жалоб. Увидав его, Дон Кихот воскликнул:

- Какую весть несешь ты мне, Санчо, друг? Нужно ли мне отметить этот день белым или черным камнем?

- Лучше было бы, - ответил Санчо, - если б милость ваша отметила бы его красным графитом, как это делается в университетских списках, чтобы просматривающие их скорее увидели то, что им нужно {Ученые, получившие докторский диплом в испанских университетах, отмечались в списках красным графитом.}.

- В таком случае, - сказал Дон Кихот, - ты привез мне хорошие вести?

- Такие хорошие, - ответил Санчо, - что вашей милости ничего другого не остается, как только пришпорить Росинанта и выехать в открытое поле повидаться с сеньорой Дульсинеей Тобосской, которая с двумя прислужницами едет на свиданье с вашей милостью.

- Святой боже! Что это ты говоришь, Санчо, друг? - воскликнул Дон Кихот. - Смотри не обманывай меня и не старайся ложной радостью спугнуть действительную мою печаль.

- Какая мне польза обманывать вашу милость? - сказал Санчо. - Тем более что вам так легко проверить истину моих слов. Пришпорьте лошадь, сеньор, поезжайте, и вы увидите принцессу, нашу повелительницу, нарядную и разодетую, словом, такой, какова она есть. Прислужницы ее и она - все они один лишь блеск золота, жемчуга, бриллиантов, рубинов, и на них невиданная парча, более чем в десять сгибов {De mas de diez altos (исп.).}. Волосы распущены по плечам и кажутся солнечными лучами, и ими играет ветер, а что всего лучше: они едут верхом на трех пегих одноходцах, которых краше и на свете нет.

- Иноходцах, хотел ты, верно, сказать, Санчо.

- Небольшая разница, - ответил Санчо, - одноходцы ли или иноходцы; но на чем бы они ни ехали, они едут как самые блестящие сеньоры, каких только можно пожелать, в особенности госпожа моя, принцесса Дульсинея, которая поражает все чувства.

- Едем, Санчо, сын! - ответил Дон Кихот. - И в награду за эту столь же нежданную, как и радостную весть я обещаю дать тебе лучшую добычу, которую приобрету в первом встретившемся мне приключении; если же это тебя не удовлетворит, то подарю тебе жеребят, которых принесут мне в этом году мои три кобылы, оставленные, как ты знаешь, на общественных лугах нашего местечка, чтобы ожеребиться там.

- Держусь лучше жеребят, - сказал Санчо, - потому что будет ли еще хороша добыча первого нашего приключения, не очень-то понятно.

Между тем они уже выехали из лесу и увидели приближающихся трех крестьянок. Дон Кихот окинул глазами всю дорогу до Тобосо, и, не видя на ней никого, кроме этих трех девушек, он очень смутился и спросил Санчо, оставил ли он Дульсинею с прислужницами уже за городом?

- Как за городом? - ответил тот. - Быть может, у вашей милости глаза позади головы, если вы не видите, что они едут нам навстречу, сияя, как солнце в полдень?

- Ничего я не вижу, Санчо, - сказал Дон Кихот, - кроме трех крестьянок на трех ослах.

- Спаси меня, Господи, от лукавого! - воскликнул Санчо. - Возможно ли, чтобы три иноходца, или как их там зовут, белые, как только что выпавший снег, казались вашей милости ослами? Клянусь Богом живым, я вырвал бы себе всю бороду, если б это была правда.

- Но говорю тебе, друг Санчо, так же верно, что это ослы или ослицы, как верно и то, что я Дон Кихот, а ты Санчо Панса; по крайней мере, мне так кажется.

- Молчите, сеньор, - сказал Санчо, - и не говорите таких слов. Протрите себе хорошенько глаза и идите свидетельствовать свое почтение владычице ваших дум, которая уже приближается.

И, говоря это, он поехал вперед, чтобы приветствовать трех крестьянок, слез с Серого, взял за недоуздок осла одной из них, и, встав перед нею на колени, сказал:

- Королева, принцесса и герцогиня красоты, не будет ли благоугодно вашему высочеству и величию оказать милость и благосклонность плененному вами рыцарю, который стоит вот там, превращенный в камень мрамор, смущенный и безжизненный, видя себя в великолепном вашем присутствии. Я - Санчо Панса, оруженосец его, а он - много скитавшийся рыцарь Дон Кихот Ламанчский, называемый еще Рыцарем Печального Образа.

В это время Дон Кихот уже опустился рядом с Санчо на колени и пристально смотрел, вытаращив от изумления и ужаса глаза, на ту, которую Санчо называл королевой и сеньорой; и так как он не видел перед собой никого другого, кроме крестьянки, и к тому же очень некрасивой, с круглым лицом и плоским носом, он стоял смущенный и пораженный, не смея открыть рта. Крестьянки тоже были в высшей степени изумлены, увидав этих двух столь непохожих друг на друга людей, которые стояли перед ними на коленях и не хотели пропустить их подругу. Но задержанная ими прервала молчание, крикнув резко и сердито:

- Сойдите с дороги, да поскорее! И дайте нам проехать, потому что мы торопимся.

На это Санчо ответил:

- О принцесса и всемогущая повелительница Тобосо! Неужели великодушное наше сердце не смягчается, видя на коленях перед величественным вашим присутствием опору и столб странствующего рыцарства.

Услыхав это, одна из остальных двух крестьянок сказала:

- Стой, поскребу скребницей тебя, осел моего свекра! Смотрите, как эти сеньоритосы являются сюда подтрунивать над деревенскими девушками, точно мы не умеем, как они, откалывать шутки! Ступайте своей дорогой, дайте нам ехать своей и будьте здоровы!

- Встань, Санчо, - сказал тогда Дон Кихот, - я вижу, что судьба, не насытившись еще моими страданиями, заградила все пути, откуда могло бы проникнуть хоть некоторое утешение в несчастную душу, заключающуюся в моем теле. И ты, о предел всякого совершенства, которого только можно пожелать, вершина человеческой прелести, единственное утешение опечаленного сердца, боготворящего тебя. Если злобный волшебник, последующий меня, и покрыл мои глаза туманом и катарактами и только для них одних, а не для других превратил и изменил твою несравненную красоту и твое лицо во внешность бедной крестьянской девушки; если он не превратил также и мою наружность в наружность чудовища, чтобы сделать меня отвратительным в твоих глазах, - не откажись взглянуть на меня нежно и любовно, признав в моем подчинении и коленопреклонении перед твоей изуродованной красотой то смирение, с которым душа моя боготворит тебя!

- Рассказывай это моему дедушке,- ответила крестьянка. - Нашел любительницу слушать пустую трескотню. Отойдите-ка в сторону, дайте нам дорогу, и мы скажем вам спасибо!

Санчо посторонился и пропустил ее, донельзя довольный тем, что он так отлично выпутался из своего затруднения. Лишь только крестьянка, игравшая роль Дульсинеи, увидела себя свободной, она ткнула своего однохода заостренной палкой, бывшей при ней, и быстро понеслась по лугу. Как только ослица почувствовала острие палки, которою ее кольнули сильнее, чем обыкновенно, она стала делать такие скачки, что сбросила сеньору Дульсинею на землю. Дон Кихот, увидав это, кинулся поднимать ее, а Санчо - поправлять и подтягивать вьючное седло, соскользнувшее под живот ослицы. Когда седло было поправлено, Дон Кихот хотел было взять очарованную свою сеньору на руки, чтобы посадить ее на ослицу, но дама, поднявшись с земли, избавила его от этого труда, так как, отойдя несколько шагов, она разбежалась, положила обе руки на бока ослице и легче сокола вскочила на вьючное седло, сев на него по-мужски.

- Клянусь Роком! - воскликнул Санчо. - Сеньора повелительница наша легче кобчика и могла бы научить самого ловкого уроженца Кордовы или Мексики, как следует ездить верхом на коротких стременах! Одним прыжком перескочила она через задний арчак, без шпор заставляет бежать своего иноходца, как зебру, и прислужницы ее ни в чем не уступают ей, все они летят как ветер!

Так оно действительно и было, потому что, увидав Дульсинею верхом, остальные устремились за нею и ускакали во весь опор, не повернув головы, пока не проехали полмили.

Дон Кихот проводил их глазами, и, когда они исчезли из виду, он обратился к Санчо, говоря:

- Санчо, что ты скажешь теперь? Как меня ненавидят волшебники! Посмотри, до чего простирается против меня их злоба и гнев: пожелали отнять у меня счастие лицезреть мою сеньору

в настоящем ее виде! Поистине, я родился быть образцом несчастливца, быть мишенью и целью, в которые метили и попадали бы стрелы злой судьбы. Обрати также внимание, Санчо, что эти предатели не удовольствовались изменением и превращением моей Дульсинеи, а изменили и превратили ее в столь низкое и уродливое существо, каким была та крестьянка. Вместе с тем они отняли у нее и то, что всегда так свойственно знатным сеньорам, а именно благоухание от постоянного их пребывания среди амбры и цветов. Потому что, я должен тебе сказать, Санчо, когда я бросился к Дульсинее, чтобы подсадить ее на ее иноходца (как ты говоришь, - хотя он мне показался ослицей), на меня пахнуло от нее таким запахом сырого чеснока, что он ударил мне в голову и отравил мне душу.

- О низкий сброд! - воскликнул тогда Санчо. - О злобные и гнусные волшебники, которых я хотел бы видеть всех нанизанными за жабры, как сардинки на веревке! Вы многое знаете, многое можете и много делаете зла! Довольно было бы с вас, мошенники, что вы превратили жемчуг очей моей сеньоры в желуди пробкового дерева, ее волосы из чистейшего золота - в щетины рыжего бычачьего хвоста и, наконец, все черты ее из прекрасных преобразили в уродливые, не пощадив ее запаха, так как из него, по крайней мере, мы могли бы узнать, что скрывается под скверной этой корой; хотя, говоря по правде, я вовсе не видел ее безобразия, а только ее красоту, которая еще была подчеркнута и усовершенствована родимым пятном над ее губой справа, вроде усов, с семью или восемью рыжими волосиками, точно золотые нити, длиною более чем в пядь.

- Судя по соответствию, - сказал Дон Кихот, - которые имеют подобные родимые пятна на лице с пятнами на теле, у Дульсинеи должно быть такое же пятно на мягкой части бедра, которая соответствует стороне, где у нее родинка на лице. Но волосы, как ты их описал, слишком длинны для родимых пятен.

- Я должен сказать вашей милости, - возразил Санчо, - что эти волосы так шли к ней, будто она с ними родилась.

- Верю тебе, друг мой, - ответил Дон Кихот, - потому что природа не могла создать в Дульсинее ничего, что не было бы совершенно и закончено, так что, если бы у нее было сто таких родимых пятен, как ты описал, на ней они не оказались бы родимыми пятнами, а луной и сверкающими звездами {Непереводимая на русский язык игра слов; lunar - "родимое пятно", luna - "луна".}. Но скажи мне, Санчо, то, что мне показалось вьючным седлом и что ты поправлял, было ли это плоское седло или седло со спинкой?

- Нет, - сказал Санчо, - это было лишь седло с короткими стременами {Арабское седло.} и с попоной, стоящей полцарства, так оно было роскошно.

- А я-то из всего этого ничего не видел, Санчо! - пожалел Дон Кихот. - Теперь я опять скажу и повторю тысячу раз, что я несчастнейший из людей!

Плут Санчо едва сдерживался от смеха, слушая нелепости своего господина, столь тонко обманутого им. Наконец, после других еще разговоров, которыми они обменялись друг с другом, оба сели на своих животных и поехали по дороге в Сарагосу, куда надеялись приехать вовремя, чтобы попасть на торжественные празднества, происходившие ежегодно в этом знаменитом городе.

Но прежде чем они туда доехали, с ними случились происшествия столь многочисленные, значительные и новые, что заслуживают быть описанными и прочитанными, как это и будет видно ниже.