Часть первая. Глава L. Об остроумном споре Дон Кихота с каноником и о других событиях

- Вот так прекрасно, - ответил Дон Кихот, - книги, которые печатаются с разрешения королей и с одобрения тех, кто поставлен просматривать их, которые с таким наслаждением читают и которыми восхищаются великие и малые, бедные и богатые, ученые и неучи, простонародье и люди знатного происхождения, словом, всякого рода люди, какого бы они ни были звания и положения, эти книги, по-вашему, - ложь? А тем более еще, что они носят на себе такой отпечаток правды, сообщая нам об отце, матери, родине, о родственниках, о возрасте, местопребывании и деятельности шаг за шагом и день за днем такого-то рыцаря или таких-то рыцарей? Молчите, милость ваша, не произносите подобной хулы и поверьте, что, говоря так, я советую вам поступить, как следует умному человеку; если же не верите, прочтите те книги, и вы убедитесь, какое удовольствие доставит вам их чтение. Потому что, скажите мне, есть ли большее наслаждение, как увидеть, скажем, к примеру, тут сейчас раскинувшееся перед нашими глазами большое озеро смолы, и кипит оно белым ключом, а в смоле плавает, пересекая друг другу дорогу, множество змей, ужей, ящериц и других животных всех родов, ужасных и свирепых, а из озера подымается глубоко печальный голос, и он говорит: "Кто бы. ты ни был, рыцарь, ты, который смотришь на страшное озеро, если хочешь достигнуть счастия, скрытого под этой черной водой, докажи мужество твоего доблестного сердца и бросься в середину черной и воспламененной жидкости,- так как, если ты этого не сделаешь, ты не удостоишься лицезреть великие чудеса, скрытые и заключающиеся в семи замках семи фей, там, в глубине этих черных волн"? И едва рыцарь услышит страшный этот голос, он, ни на миг не рассуждая с собой и не размышляя об опасности, которой подвергается, даже не освободившись от тяжелого своего вооружения, поручив себя Богу и своей сеньоре, бросается в глубину кипящего озера, и, когда он менее всего ожидает этого и не знает, что станется с ним, он очутится среди цветущих полей, с которыми и елисейские никоим образом не могут сравниться. Здесь ему кажется, что и небо более прозрачно, и солнце сияет новым блеском. Его глазам представляется прекрасная роща, состоящая из таких зеленых и густолиственных деревьев, что их зелень радует зрение, а слух наслаждается сладким, необученным пением маленьких бесчисленных пестрых птичек, порхающих на переплетенных ветках деревьев. Тут он видит ручеек, прохладные воды которого кажутся ему жидким хрусталем и бегут по тонкому песку и белым камешкам, похожим на просеянное сквозь решето золото и чистый жемчуг. Там он примечает фонтан художественной работы из цветной яшмы и полированного мрамора, а дальше усматривает другой, сложенный как бы попросту из мелких устричных раковин и витых домиков улиток, белых и желтых, расположенных в каком-то кажущемся беспорядке и перемешанных с кусочками блестящего хрусталя и поддельных изумрудов, и все это являет такую пеструю соразмерность, что искусство, подражающее здесь природе, по-видимому, торжествует над нею. Дальше неожиданно открывается перед ним укрепленный замок или дивный дворец, стены которого из кованого золота, зубцы на стенах - из бриллиантов, ворота - из гиацинтов; словом, он так изумительно сооружен, что хотя материал, из которого он выстроен, не более не менее как алмазы, карбункулы, рубины, жемчуг, золото и изумруды, но искусство работы драгоценнее материала. А когда налюбуешься всем этим, может ли быть более прекрасное зрелище, как увидеть вереницу молодых девушек, выходящих из ворот замка, в таких роскошных и ярких нарядах, что, если бы я стал их описывать, как это делается в рыцарских историях, я никогда бы не кончил; и затем та, которая кажется самой знатной из всех, берет за руку смелого рыцаря, бросившегося в пылающее озеро, и, не говоря ни слова, ведет его в роскошный замок или дворец, где его раздевают донага, как мать родила, купают в теплой воде, тотчас же натирают всего благоуханными мазями и надевают на него сорочку из тончайшего шелка, душистую и благовонную; после чего другая знатная девушка подходит к нему и набрасывает на плечи мантию, которая по меньшей мере, говорят, стоит целого города и даже большего. И что может быть прекраснее, когда, как нам рассказывают, после всего этого его ведут в другой зал, где он видит столы, накрытые с таким вкусом, что он удивлен и изумлен. А когда ему льют на руки воду, перегнанную на амбре и душистых цветах, и усаживают его в кресло из слоновой кости? А когда все молодые девушки служат ему, храня чудесное молчание, и подают ему такие разнообразные и так вкусно приготовленные блюда, что он не знает, к которому из них протянуть руку? А затем какое удовольствие слушать музыку, пока он ест, не зная, кто играет и откуда раздаются звуки? Наконец, когда обед кончен, со стола убрано и рыцарь сидит, прислонившись к стенке кресла, может быть, ковыряя в зубах, как это в обычае, вдруг в зал входит еще одна молодая девушка, прекраснее всех остальных, и она садится рядом с рыцарем и начинает рассказывать ему, что это за замок, как она в нем очарована и еще другие вещи, которые приводят рыцаря в удивление, а читателя его истории - в изумление. Не хочу дальше распространяться об этом, так как и из сказанного можно вывести заключение, что какое бы то ни было место в какой бы то ни было истории странствующего рыцаря должно возбудить удовольствие и удивление во всяком читателе. Поверьте мне, милость ваша, читайте, как я уже раньше говорил, эти книги, и вы увидите, что они разгонят тоску, если бы вы ее чувствовали, и благотворно подействуют на ваше расположение духа, если бы оно было дурным. Про себя могу сказать: с тех пор как я странствующий рыцарь, я отважен, любезен, щедр, благовоспитан, великодушен, участлив, смел, учтив, кроток, терпелив и легко переношу: трудности, заточение, очарование. Хотя я еще так недавно сидел запертый в клетке, подобно безумному, тем не менее надеюсь доблестью руки моей - если небо будет благоприятствовать мне и судьба не станет противодействовать, - через малое время сделаться королем какого-нибудь королевства, где мне можно будет выказать признательность и щедрость, которые сердце мое вмещает в себе, так как, по чести, сеньор, бедняк бессилен проявить добродетель щедрости относительно кого бы то ни было, если бы он и обладал ею в высочайшей степени; а признательность, которая ограничивается только желанием, - вещь мертвая, как мертва вера без дел. Вот почему я бы хотел, чтоб судьба доставила мне скорее случай сделаться императором, и я имел бы возможность выказать мои чувства, делая добро моим друзьям, в особенности этому бедному Санчо Пансе - моему оруженосцу, который лучший из людей в мире, и я желал бы дать ему графство, как я это уже давно обещал; только я боюсь, что у него не хватит уменья управлять своими владениями.

Едва Санчо услышал последние слова, сказанные его господином, как он воскликнул:

- Постарайтесь всеми силами, милость ваша сеньор Дон Кихот, добыть мне это графство, много раз уже обещанное вашею милостью и которое я так давно жду, а я вам обещаю, что у меня хватит уменья управлять им. Если же его у меня не хватило бы, то, как я слышал, на свете есть такие люди, которые берут в аренду владения сеньоров и платят им столько-то в год и сами уже заботятся об управлении, а сеньоры живут себе припеваючи {Se esta apierna tendida - букв. "сидит себе с вытянутыми ногами".} и тратят деньги, которые им выплачивают, не заботясь ни о чем другом. Так сделаю и я и не стану торговаться о большем или меньшем, а сейчас же отступлюсь от всего и буду проедать, как герцог, свои доходы, а там хоть трава не расти.

- Это, брат Санчо, - сказал каноник, - относится только к пользованию доходами; что же касается отправления правосудия, заведывать этим обязан собственник владения, для чего требуются понимание, здравый смысл и особенно искреннее желание быть справедливым, потому что если этого не окажется в начале, то дело пойдет плохо и в середине, и в конце, и Бог имеет обыкновение помогать добрым намерениям простодушного, как и разрушать злые умыслы коварного.

- Не знаю я этих философий, - ответил Санчо Панса, - но знаю только, что желал бы так скоро получить графство, как сумел бы управлять им, потому что душа у меня не хуже, чем у всякого другого, а тела больше, чем у многих, и я был бы настолько же королем в своем государстве, как и всякий другой - в своем; и, будучи им, я делал бы то, что желаю; делая же то, что желаю, я доставлял бы себе приятное и, доставляя себе приятное, был бы доволен; если же кто доволен, ему нечего больше желать, и, если нечего желать, всему тут конец; лишь бы только явились мои владения, а там с богом и да увидим мы себя, как говорил один слепой другому.

- Это не дурные "философии", как ты, Санчо, говоришь, - заявил каноник, - но тем не менее можно было бы еще многое сказать по поводу графств.

На это Дон Кихот возразил:

- Не знаю, что еще можно было бы сказать; я руководствуюсь {В третьем издании "Дон Кихота" (напечатанном в типографии Куэсты в 1608 г.) здесь вставлен следующий эпизод: "только многими и различными примерами, которые можно было бы привести среди рыцарей моей профессии, оказывавших - сообразно с верными и отменными услугами, полученными от своих оруженосцев, - им великие милости, делая их державными властителями городов и островов, а были и такие, чьи заслуги достигали столь высокой степени, что они имели даже чаяние стать королями. Но к чему я трачу время на это, когда предо мной столь знаменитый пример, данный великим и никогда достаточно не восхваленным Амадисом, который..."} только примером великого Амадиса Галльского, который оруженосца своего сделал графом Insula Firme; итак, я без всякого укора совести могу сделать графом Санчо Пансу, одного из лучших оруженосцев, когда-либо бывших у странствующего рыцаря.

Каноник был изумлен столь согласованными нелепостями, изложенными Дон Кихотом, уменьем, с которым он изобразил приключение рыцаря озера,

впечатлением, произведенным на него умышленной ложью прочитанных им книг, и, наконец, безрассудством Санчо, который так страстно ожидал получения графства, обещанного ему его господином.

Между тем слуги каноника ходившие на постоялый двор, чтобы привести оттуда вьючного мула, вернулись, и, когда они устроили стол из ковра и зеленой травы луга, все уселись в тени нескольких деревьев и ели тут, чтоб погонщик волов мог, как уже было сказано, воспользоваться удобствами этих мест. В то время как они ели, вдруг послышался громкий шелест и звук бубенчиков, раздавшийся среди терновника и густого кустарника, который рос вблизи, и в ту же минуту они увидели, как оттуда выскочила премилая коза, шерсть которой была испещрена черными, белыми и серыми пятнами. За нею шел пастух, громко звавший ее и манивший обычными в таких случаях словами, чтобы заставить ее остановиться или вернуться в стадо. Бродяга коза, испуганная и оробевшая, подбежала к обедавшим, как бы прося у них защиты, и остановилась здесь. Козопас подошел к ней, взял ее за рога и сказал ей, точно она была одарена речью и пониманием:

- Ах, беглянка, беглянка, пегенькая, пегенькая! Как сильно вы все эти дни прихрамывали? Какие волки пугают вас, дочка? Не скажете ли вы мне, в чем дело, красавица? Но что же это может быть, кроме того, что вы женского пола и не можете оставаться спокойной? К черту ваши причуды и причуды всех тех, кому вы подражаете! Вернитесь, вернитесь, дорогая, потому что, если и не столь счастливая, по крайней мере, вы будете в безопасности у себя в загоне или с вашими подругами; и если вы, которая должна присматривать за ними и показывать им дорогу, блуждаете так без проводника и сбиваетесь с пути, что же станется с ними?

Слова козопаса рассмешили тех, кто их слышал, в особенности же каноника, который сказал:

- Прошу вас, брат, жизнью вашей успокойтесь и не слишком торопитесь отводить эту козу в стадо, потому что если она, как вы говорите, женского пола, то будет следовать природным своим наклонностям, сколько бы вы ни старались мешать ей. Возьмите вот этот кусок мяса, выпейте несколько глотков вина, и ваш гнев смягчится, а коза между тем отдохнет.

Говоря это, каноник подал пастуху на кончике ножа кусок жареного кролика. Козопас взял жаркое, поблагодарил, выпил вина, успокоился и сказал:

- Я бы не хотел, чтобы вы, милости ваши, приняли меня за простака, оттого что я так рассуждал с этим животным, потому что, по правде говоря, в сказанных мною словах кроется некоторая тайна. Я хотя и крестьянин, но не такой невежда, чтобы не знать, как надо разговаривать с людьми и как с животными.

- Этому я легко поверю, - сказал священник, - потому что знаю по опыту, что горы воспитывают ученых, а в пастушечьих хижинах скрываются философы.

- Или же, по крайней мере, сеньор, - ответил пастух, - в них находят пристанище люди, наученные опытом, и чтобы вы могли этому поверить и словно осязать рукой - хотя меня и не просили, а я как бы сам напрашиваюсь, - если вам, сеньоры, не наскучит, и угодно будет на короткое время уделить мне ваше внимание, я расскажу вам истинное происшествие, подтверждающее и то, что говорил этот сеньор (он указал на священника), и мои слова.

На это Дон Кихот ответил:

- Ввиду того что случай этот, как мне кажется, имеет нечто вроде оттенка рыцарского приключения, я со своей стороны, брат, буду слушать вас очень охотно, а равно и все эти сеньоры, так как они весьма рассудительные люди и большие любители занимательных рассказов, которые удивляют, очаровывают и развлекают, как, несомненно, я думаю, это выйдет и с вашим рассказом. Итак, начинайте, друг, все мы слушаем вас.

- Исключая меня, - сказал Санчо,- потому что я с этим паштетом перейду туда, к ручейку, где намерен досыта наесться на три дня, так как я слышал от моего господина Дон Кихота, что оруженосец странствующего рыцаря должен есть, когда ему представится случай, до тех пор пока он больше не в состоянии есть, по той причине, что они нередко попадают в такой дремучий лес, откуда не удается выбраться раньше шести дней, и, если человек не был сыт по горло или не имеет при себе сумки, наполненной съестными припасами, он может остаться там, как это часто и бывает, превращенный в высохшую мумию.

- Ты прав, Санчо, - сказал Дон Кихот, - ступай себе куда хочешь и ешь сколько можешь; что до меня, я уже сыт и мне недостает лишь одного - дать пищу моей душе, что я и сделаю, слушая рассказ доброго этого человека.

- И мы также дадим пищу душам нашим, - сказал каноник и просил козопаса приступить к обещанному рассказу.

Пастух раза два похлопал по спине козу, которую он держал за рога, говоря:

- Ложись здесь, возле меня, легенькая, у нас еще довольно времени, чтобы вернуться в нашу овчарню.

Казалось, что коза поняла его слова, потому что, когда ее господин сел,

она спокойно разлеглась около него, глядя ему в лицо, как бы выражая этим, что внимательно слушает слова пастуха, который начал свою историю таким образом.