Часть вторая. Глава LVIII. в которой идет речь о том, как на Дон Кихота посыпалось столько приключений, что одни теснили другие

Когда Дон Кихот увидел себя в открытом поле, свободным и избавленным от ухаживаний Алтисидоры, ему показалось, что он опять в своей стихии и что силы его обновились для выполнения им своих рыцарских предприятий; и, обернувшись к Санчо, он сказал:

- Свобода, Санчо, - один из самых драгоценных даров, которым небо наделило людей. Со свободой не могут сравниться сокровища, заключающиеся в недрах земли или скрытые в морях. За свободу, так же как за честь, можно и должно ставить на карту жизнь; и, наоборот, лишение свободы есть величайшее зло, которое только может обрушиться на человека. Говорю это, Санчо,

потому, что ты хорошо видел роскошь и изобилие, предоставленные нам в только что покинутом нами замке. Но среди этих столь вкусных пиров и, как снег, холодных напитков, мне казалось, что я терплю муки голода, потому что я не наслаждался ими с той свободой, как если б все это было мое собственное, ведь обязанности, которые налагаются оказываемыми благодеяниями и милостями, - это узы, связывающие свободу духа. Счастлив тот, кому небо дало кусок хлеба, и он не должен благодарить за него никого, кроме самого неба!

- Несмотря на все только что сказанное вашей милостью, - заявил Санчо, - было бы нехорошо с нашей стороны не почувствовать благодарности за те двести червонцев золотом, которые мне дал мажордом герцога в маленьком кошельке, я ношу его на сердце в виде пластыря {Pitima, по объяснению Коваррубиаса, пластырь, который клали на сердце, чтобы укрепить и успокоить его.} и утешителя против всего, что могло бы случиться, так как не всегда мы найдем замки, где нас будут угощать, а иногда попадем на постоялые дворы, где нас побьют палками.

В этих и других разговорах странствующий рыцарь и его оруженосец подвигались дальше, когда, проехав немного более мили, они увидели что на траве зеленого лужка, разослав свои плащи, обедали человек двенадцать, одетых как крестьяне. Около них виднелось нечто вроде белых простынь, которыми что-то было прикрыто; некоторые были натянуты стоймя, а другие лежали плоско и в небольшом расстоянии друг от друга. Дон Кихот подошел к тем, которые ели, и, сперва учтиво поклонившись им, спросил их, что такое прикрыто этими полотнищами.

Один из них ответил:

- Сеньор, под этими полотнищами лежат скульптурные изображения святых, предназначенные для придела, который мы устраиваем в деревенской нашей церкви. Мы несем их закрытыми, чтобы они не выцвели, и на плечах, чтобы не сломались.

- Если вы разрешите, - сказал Дон Кихот, - я буду рад видеть эти изображения, так как, раз их несут с такою заботливостью, они, без сомнения, должны быть, хороши.

- Еще бы они не были хороши,- сказал другой, - а не верите, я скажу вам, что они стоят, так как, говоря по правде, нет ни одного, который бы не стоил более пятидесяти червонцев; и чтобы ваша милость видела, что это правда, подождите немного, и вы собственными глазами убедитесь в этом.

И, встав, он бросил есть и пошел снять покрывало с первого образа, который оказался святым Георгием, изображенным верхом на коне, с драконом, свернувшимся у ног лошади, с копьем, пронзившим пасть дракона, и тем отважным видом, с которым обыкновенно изображают этого святого. Весь образ казался одним золотым пламенем, как принято говорить. Взглянув на него, Дон Кихот сказал:

- Это был один из лучших странствующих рыцарей всего небесного воинства. Его называли дон святой Георгий, и, сверх того, он был защитником девушек. Посмотрим этот другой.

Человек раскрыл второй, и он оказался изображением святого Мартина верхом на коне, делившего свой плащ с бедняком. Едва Дон Кихот увидел его, как он тотчас же сказал:

- Этот рыцарь тоже был одним из христианских искателей приключений, и я думаю, что он скорее отличался щедростью, чем доблестью, как ты это можешь видеть, Санчо, из того, что он делит свой плащ с бедняком и дает ему половину плаща; и, без сомнения, в то время стояла зима, так как иначе он бы отдал ему весь плащ, судя по тому, насколько он был сострадателен.

- Должно быть, это было не так,- сказал Санчо, - а он, верно, придерживался пословицы, которая говорит: "Чтобы дать и жалеть, надо ум иметь".

Дон Кихот засмеялся и попросил, чтобы сняли еще одно полотнище, под которым оказался образ покровителя Испании верхом, с окровавленным мечом, попирающего мавров и топчущего их головы. Увидав это, Дон Кихот сказал:

- Этот действительно рыцарь и из воинства Христова; он называется дон Сан-Диего Матаморос {Истребитель мавров.}, - один из самых доблестных святых и рыцарей, которые когда-либо были на свете и имеются теперь на небе.

Затем сняли еще одно полотнище, под которым оказался святой апостол Павел, упавший с лошади, с изображением всех подробностей, какими обыкновенно живописуется в картинах его обращение. Когда Дон Кихот увидел его точно живым, так что казалось, будто Христос говорит с ним, а Павел отвечает, он сказал:

- Это был величайший враг, которого церковь Господа нашего имела в то время, и величайший защитник, которого она когда-либо будет иметь: странствующий рыцарь по жизни своей, мирный святой по смерти, неутомимый работник в винограднике Господнем, учитель язычников, школой которому служили небеса, а профессором и наставником - сам Иисус Христос.

Больше образов не было. Итак, Дон Кихот велел снова покрыть их и сказал тем, которые их несли:

- Я считаю за хорошее предзнаменование, братья, что мне удалось видеть то, что я видел, так как эти святые и рыцари исповедовали то, что и я исповедую, а именно призвание оружия. Единственная разница между ними и мною - та, что они были святые и сражались по-небесному, а я грешник и сражаюсь по-человечески. Они завоевали небо силою рук своих, так как небо берется силой {Царствие Небесное силою берется. - Ев. от Матф., 11:12.}, а я до сих пор не знаю, что я завоевал силою моих страданий; но если б моя Дульсинея Тобосская избавилась от тех мучений, которые она претерпевает, судьба моя стала бы удачливей, разум мой восстановился бы, и, быть может, я бы направил шаги свои по лучшей дороге, чем та, по которой я теперь иду.

- Да услышит это Бог, а грех пусть будет глухим, - сказал на это Санчо.

Крестьяне были удивлены как фигурой Дон Кихота, так и его словами, не понимая и половины того, что он хотел сказать. Кончив есть, они подняли на плечи образа и, простившись с Дон Кихотом, продолжали свое путешествие. Санчо был снова поражен - точно он впервые видел своего господина - его ученостью, и ему казалось, что нет той истории или того события в мире, которые он бы не мог, как говорится, перебирать по пальцам и которые не были бы запечатлены в его памяти; и Санчо сказал рыцарю:

- По правде говоря, сеньор господин наш, если то, что случилось с нами сегодня, может быть названо приключением, оно было одно из самых лучших и сладостных, какие встретились нам во все время наших скитаний. Кончилось оно без палочных ударов, без всякой тревоги; нам не пришлось ни обнажать мечей, ни приминать землю нашими телами, ни умирать с голоду. Благословен Бог, допустивший меня видеть все это собственными глазами!

- Ты прав, Санчо, - сказал Дон Кихот, - но ты должен принять во внимание, что и времена бывают разные, да и не все идет одним и тем же чередом. То, что обыкновенно простонародье называет предзнаменованиями, которые не основаны ни на каких естественных законах, рассудительный человек должен считать и рассматривать за счастливые случайности. Кто-нибудь из подобных вещунов, встав рано утром и выйдя из дому, встречается с монахом ордена блаженного Св. Франциска, поворачивает спину, точно он встретил грифона {Баснословное животное.}, и возвращается домой. Другой, какой-либо Мендоса {Не совсем ясно, почему речь идет именно о Мендосе при упоминании об этом суеверии, но и Кеведо говорит о просыпанной соли в связи с Мендосом.}, просыплет соль на столе, и немедленно у него рассыплется грусть на сердце, как будто природа обязана давать предуведомления о грядущих несчастиях путем столь незначительных вещей, как вышеуказанные. Человек рассудительный и христианин не должен такими пустяками пытаться выведывать волю небес. Сципион вступает в Африку и спотыкается, сходя на берег; солдаты его считают это за дурное предзнаменование; но он, целуя землю, восклицает: "Ты не можешь уйти от меня, Африка, потому что я держу тебя в моих объятьях". Итак, Санчо, встреча с этими иконами была для меня счастливейшим событием.

- Я тоже думаю это, - ответил Санчо, - но я желал бы, чтобы ваша милость сказала мне, по какой причине испанцы, когда они вступают в сражение, призывая этого святого Диего Матамороса, восклицают: "Сантьяго, замкни Испанию" {Santiago y cierra Espana - старинный боевой клич испанцев, взявший свое начало, по легендарному преданию, со времен сражения при Клавихо под предводительством короля Рамиро I около 846 г., когда Сантьяго появился на поле битвы верхом на белом коне, держа в руках белое знамя с красным крестом. Святой, по сказанию, много содействовал победе: 60 тысяч мавров было убито. С этого события Святой Яго и сделался покровителем Испании. Cierra Espana означает буквально: "Нападай (атакуй), Испания". В речи Санчо Пансы игра слов: cerrar - и "запирай", и (менее употребительное) "нападай, атакуй".}! Разве Испания открыта, что ли, и потому ее нужно замкнуть? Или что это за такая церемония?

- Ты донельзя прост, Санчо, - ответил Дон Кихот. - Видишь ли, Бог дал Испании в защитники и покровители этого великого Рыцаря Красного Креста, особенно в страшных стычках бывших у испанцев с маврами, и поэтому они призывают его и обращаются к нему, как к защитнику своему, во всех сражениях, предпринимаемых ими, и часто они видели его воочию сокрушающим, попирающим, уничтожающим и убивающим полки агарян {Считали, что мавры, как принадлежащие к племени арабов, происходят от Агари и Измаила.}. Об этом я мог бы тебе привести много примеров, рассказанных в правдивых испанских летописях.

Переменив разговор, Санчо сказал своему господину:

- Я изумлен, сеньор, развязностью Алтисидоры, девушки герцогини. Должно быть, жестоко ранил и пронзил ее тот, кого называют Амуром; говорят, что это слепой мальчик, который, хотя он с гнойными глазами, или вернее, вовсе незрячий, если изберет мишенью сердце, как бы оно мало ни было, он попадет в него и насквозь пронзит своими стрелами. Слышал я также, что о стыдливость и скромность девушек любовные стрелы притупляются и ослабляются, но об эту Алтисидору они, по-видимому, скорее оттачиваются, чем притупляются.

- Заметь, Санчо, - сказал Дон Кихот, - что любовь не признает препятствий, не проявляет благоразумия в своих действиях и у нее такие же свойства, как и у смерти: она одинаково врывается как в роскошные дворцы королей, так и в скромные хижины пастухов; и когда она совершенно овладевает душой, первое, что она делает, - это отнимает у нее страх и стыд. Таким образом, Алтисидора, лишенная стыда, разоблачила свои желания, которые вызвали в моей груди скорее смущение, чем жалость.

- Замечательная жестокость! - сказал Санчо. - Неслыханная неблагодарность! Про себя я могу сказать, что я сдался и подчинился бы ей при малейшем ее слове любви. Дочь блудницы! И что за мраморное сердце! Какие внутренности из бронзы! Какая душа из грубой штукатурки! Но я не могу представить себе, что же увидела эта девушка в вашей милости, чтобы так подчиниться и покориться вам! Какое изящество или видная осанка, какое остроумие или же красота лица, - какая из этих вещей, взятых в отдельности или все вместе, пленили ее? Право, право, часто я смотрю на вашу милость, начиная с кончика носа до последнего волоса на голове, и вижу больше вещей, которые могут скорей испугать, чем очаровать; и так как я слышал тоже, что красота - первое и главное качество, вызывающее любовь, а в вашей милости никакой красоты нет, я не могу понять, во что же влюбилась бедняжка?

- Заметь, Санчо, - ответил Дон Кихот, - что есть два рода красоты: одна - красота души, а другая - тела. Красота души обитает и проявляется в уме, в нравственности, в хорошем поведении, в щедрости и в благовоспитанности; а все эти качества встречаются или ими может обладать человек некрасивый; и когда внимание устремлено на этого рода красоту, а не на красоту тела, любовь обыкновенно разгорается с большею силой и продолжительностью. Я хорошо знаю, Санчо, что я некрасив, но знаю также и то, что я не безобразен, а для хорошего человека достаточно не быть уродом, чтобы его сильно любили, лишь бы он обладал теми душевными качествами, о которых я тебе говорил.

Рассуждая и разговаривая таким образом, они въехали в лес, раскинувшийся в стороне от дороги, и вдруг Дон Кихот неожиданно для себя увидел, что он запутался в сетях из зеленых ниток, раскинутых между деревьями, и, не будучи в состоянии придумать, что это такое, он сказал Санчо:

- Мне кажется, Санчо, что это приключение с сетями окажется одним из наиболее удивительных, которые только можно вообразить себе. Пусть убьют меня, если это не волшебники, которые меня преследуют и желают запутать в этих сетях и остановить мое путешествие как бы из мести за суровость, выказанную мной Алтисидоре. Но я довожу до их сведения, что, хотя бы эти сети вместо зеленых ниток состояли из самых твердых алмазов или были крепче тех сетей, в которых ревнивый бог кузнецов запутал Венеру и Марса, я разорвал бы их, словно они были бы из тростника или бумажной пряжи.

И когда он собрался проехать вперед и все это разорвать, внезапно перед ним предстали, выйдя из-за деревьев, две прекраснейшие пастушки, - по крайней мере они были одеты, как пастушки, только их куртки и юбки были из богатой парчи, - юбки их, говорю я, были из роскошного золотого шаби {Блестящая шелковая материя, нечто вроде муара.}. Волосы их были распущены по плечам и по ярко-золотистому блеску могли бы поспорить с лучами самого солнца; головы их были украшены венками, сплетенными из зеленого лавра и красного амаранта. Им с виду, казалось, не менее пятнадцати и не более восемнадцати лет. Это было зрелище, которое привело Санчо в удивление, Дон Кихота - в смущение и заставило солнце остановиться в своем течении. Все четверо стояли молча и недоумевая. Наконец одна из двух пастушек заговорила первая и сказала Дон Кихоту:

- Остановитесь, сеньор кабальеро, и не рвите этих сетей, которые растянуты здесь не во вред вам, а в забаву нам, и, так как я знаю, что вы нас спросите, зачем они растянуты здесь и кто мы такие, я хочу сказать вам это в кратких словах. В одной деревне, около двух миль отсюда, где живет много людей хорошего происхождения, много идальго и богачей, друзья и родственники уговорились, чтобы с сыновьями, женами и дочерьми, соседями, близкими и всей родней мы бы отправились повеселиться сюда, в это место, одно из самых очаровательных во всей окрестности, решив образовать новую пастушью Аркадию, девушки - одевшись пастушками, а молодые люди - пастухами. Мы выучили наизусть две эклоги: одну - знаменитого поэта Гарсиласо, другую - превосходнейшего Камоэнса на его родном португальском языке, но мы их до сих пор еще не представляли. Вчера был первый день, что мы сюда прибыли. Здесь мы расставили среди кустов, на берегу многоводного ручья, оплодотворяющего все эти луга, несколько палаток из тех, что называются походными. В прошлую ночь мы растянули между этими деревьями сети, чтобы обмануть глупеньких, маленьких птичек, которые, когда спугнуть их шумом, могут попасться в них. Если вам, сеньор, угодно быть нашим гостем, мы окажем вам щедрый и радушный прием, потому что теперь в это место не проникнет ни забота, ни печаль.

Она умолкла и не промолвила больше ни слова, а Дон Кихот ответил ей, сказав:

- Наверное, прекраснейшая сеньора, Актеон не мог почувствовать большего удивления и изумления, когда он неожиданно увидел купающуюся в водах Диану, чем удивился я, увидав вашу красоту. Хвалю ваши планы развлечений и благодарю за ваше приглашение; и если я могу в чем-либо служить вам, приказывайте в полной уверенности, что я исполню ваши приказания, потому что профессия моя состоит в том, чтобы выказывать себя признательным и творить благо для всякого рода людей, и в особенности для столь знатных, какими вы являетесь. И если б эти сети, которые занимают лишь небольшое пространство, занимали всю поверхность земного шара, я бы искал новые миры, чтобы пройти, не разорвав этих сетей. А чтобы вы отнеслись с некоторым доверием к этим моим столь громким словам, знайте, что тот, кто дает обещание, - не кто иной, как Дон Кихот Ламанчский, если только это имя дошло до ваших ушей.

- Ах, подруга души моей, - воскликнула тогда вторая пастушка, - какое великое счастие выпало на нашу долю! Видишь ли этого сеньора, вот тут перед нами? Так знай же, что это самый доблестный, самый влюбленный и самый учтивый рыцарь, какой лишь есть на свете, если только не лжет и не обманывает нас история его подвигов, имеющаяся в печати и которую я читала. Готова биться о заклад, что этот добрый человек с ним, некто Санчо Панса, его оруженосец, чьи шутки нельзя сравнить ни с какими другими.

- Это верно, - сказал Санчо, - я и есть тот шутник и тот оруженосец, о ком говорит ваша милость, а этот сеньор - мой господин, сам Дон Кихот Ламанчский, о котором говорит и повествует история.

- О, - воскликнула другая, - упросим его, друг, остаться, потому что наши отцы и братья будут бесконечно рады ему, так как и я слышала о его доблестях и забавности все то же, что и ты сказала; и, сверх того, о нем говорят, что он самый постоянный и самый верный из всех, когда-либо известных влюбленных, что дама его - некая Дульсинея Тобосская и ей во всей Испании дают пальму первенства по красоте.

- И справедливо дают ей, - сказал Дон Кихот, - если только не заставит усомниться в том ваша несравненная красота. Но не трудитесь, сеньоры, удерживать меня, так как неотложные обязанности моей профессии ни в коем случае не позволяют мне отдыхать.

В это время к тому месту, где находились все четверо, подошел брат одной из пастушек, тоже одетый пастухом столь же богато и пышно, как и пастушки. Они сообщили ему, что тут с ними доблестный Дон Кихот Ламанчский, а другой - его оруженосец Санчо, о которых он имеет сведения, так как читал их историю. Изящный пастух предложил Дон Кихоту свои услуги и попросил его пойти к ним в палатки. Дон Кихоту пришлось уступить и согласиться. Явились загонщики, началась птичья ловля, и сети наполнились разного рода птичками, обманутыми цветом сетей и попадавшими в опасность, которую пытались избежать.

Более тридцати человек было собрано в этом месте, все богато одетые пастухами и пастушками, и тотчас же им сообщили, кто такой Дон Кихот и его оруженосец, что доставило им большое удовольствие, потому что все знали о нем по его истории. Затем они отправились в палатки; нашли столы накрытыми богато, обильно и изящно; почтили Дон Кихота, усадив его на почетное место, и все смотрели на него и удивлялись, что видят его. Наконец, когда сняли скатерть со стола, Дон Кихот очень спокойно возвысил голос и сказал:

- Хотя к величайшим грехам, совершаемым людьми, некоторые причисляют гордость, я причисляю к ним неблагодарность, основываясь на том, что, как обыкновенно говорят, ад наполнен неблагодарными. Этого греха, насколько мне было возможно, я старался избегать с той минуты, как стал владеть разумом. И если я не могу отплатить добрыми делами за оказанные мне добрые дела, я заменяю это желанием совершить их; и если и этого недостаточно, я разглашаю о них во всеуслышание, так как тот, кто говорит об оказанных ему благодеяниях и разглашает о них, отплатил бы за них такими же добрыми делами, если б мог, потому что по большей части принимающие по своему положению ниже дающих. Таким образом, Бог стоит превыше всех, потому что даяния людские не могут сравниться с даяниями Божьими, до того они бесконечно далеки от них. И эту-то скудость и незначительность пополняет в известной мере благодарность. Так и я, благодарный за милость, которая была здесь оказана мне, не имея возможности воздать той же мерой, ограниченный тесными пределами моих сил, предлагаю то, что я в состоянии сделать и что в моей власти. Итак, я говорю, что в течение целых двух дней среди большой дороги, ведущей в Сарагосу, я буду утверждать и отстаивать, что эти сеньоры, переодетые пастушками, - самые красивые и учтивые девушки в мире, за исключением лишь одной несравненной Дульсинеи Тобосской, единственной владычицы моих дум, - не в оскорбление будь сказано всем лицам обоего пола, слушающих меня.

Тут Санчо, с большим вниманием слушавший речь Дон Кихота, громким голосом воскликнул:

- Возможно ли, что на свете есть люди, которые осмеливаются говорить и клясться, что этот мой господин сумасшедший? Скажите, милости ваши, сеньоры пастухи и пастушки, какой сельский священник, как бы он ни был умен и учен, мог бы сказать то, что сказал мой господин? И какой странствующий рыцарь, как бы он ни был прославлен за доблесть, мог бы предложить то, что мой господин предложил здесь?

Дон Кихот обернулся к Санчо и с пылающим от гнева лицом сказал ему:

- Возможно ли, о Санчо, чтобы на всем земном шаре нашелся человек, который не сказал бы, что ты не глупец, подбитый глупостью, с не знаю какой бахромой лукавства и плутовства? Кто позволил тебе вмешиваться в мои дела и исследовать, в здравом ли я уме или сумасшедший? Молчи и не возражай мне, а седлай Росинанта, если он расседлан. Мы немедленно поедем приводить в исполнение то, что было предложено мною, и, так как справедливость на моей стороне, ты можешь считать побежденными всех тех, которые вздумали бы мне противоречить.

И с великим бешенством и с выражением негодования встал он со стула, повергнув в изумление присутствующих и возбудив в них сомнение: считать ли его за сумасшедшего или за человека в здравом уме? Наконец они стали уговаривать его не осуществлять своего предложения, так как его чувства благодарности не подлежат ни малейшему сомнению и нет нужды в новых доказательствах его доблести, потому что достаточно и тех, о которых повествуется в истории его подвигов. Тем не менее Дон Кихот настоял на своем намерении и, сев верхом на Росинанта, продел в руку щит, взял копье и выехал на середину большой дороги, пролегавшей вблизи зеленого луга. Санчо последовал за ним верхом на Сером, сопровождаемый всем обществом пастушек и пастухов, желавших видеть, чем кончится заносчивый и неслыханный вызов рыцаря.

Итак, Дон Кихот, сидя верхом на Росинанте, как уже было сказано, встал посреди дороги и пронзил воздух следующими словами:

- О вы, прохожие и путешественники, рыцари, оруженосцы, пешеходы или всадники, проезжающие по этой дороге или имеющие желание проехать по ней в течение двух дней, знайте, что Дон Кихот Ламанчский, странствующий рыцарь, находится здесь, утверждая, что красота и учтивость нимф, обитательниц этих лесов и лугов, превосходит всякую красоту и учтивость в мире, исключая лишь красоты властительницы моей души Дульсинеи Тобосской! Поэтому пусть тот, кто держится иного мнения, явится сюда, так как я жду его здесь!

Два раза повторил он эти самые слова, и два раза они не были услышаны никаким искателем приключения. Но судьба, которая продолжала устраивать его дела все лучше и лучше, распорядилась так, что вскоре на дороге показалась толпа всадников. Многие из них имели копья в руках, и все ехали гурьбой, шумно и очень торопливо. Едва заметили их те, что были с Дон Кихотом, как, повернув спину, все убежали далеко в сторону от большой дороги, так как поняли, что, если они останутся, им может угрожать опасность. Только один Дон Кихот с неустрашимым сердцем остался на своем посту, а Санчо Панса заслонил себя боками Росинанта. Толпа копьеносцев приблизилась, и один из них, ехавший впереди, стал громким голосом кричать Дон Кихоту:

- Прочь с дороги, дьявол, а не человек, или же эти быки растопчут тебя!

- Эй, низкий сброд! - ответил Дон Кихот. - Меня не испугают никакие быки, хотя бы и самые лютые из когда-либо выращенных на берегах Харамы {Харама - река, впадающая в Тахо; быки, взращенные на пастбищах по берегам Харамы, всегда считались самыми лютыми и свирепыми.}. Признайте, разбойники все вместе взятые, истину того, что я провозгласил здесь; а если нет - сражайтесь со мной. Погонщик не имел времени ответить, а Дон Кихот - сойти с дороги, если бы он и пожелал, так как стадо диких быков вместе с прирученными {Mansos cabestros - волы, специально к тому приученные и называемые "cabestros", идут во главе быков, отводимых с пастбищ для боя быков, а сторожа этих быков сидят верхом с копьями в руках.}, множеством погонщиков и других людей, которые вели их в местечко, где на следующий день предстоял бой быков, налетели на Дон Кихота, на Санчо, Росинанта и Серого, сбросив всех их на землю и откинув далеко. Санчо лежал ушибленный, Дон Кихот - ошеломленный, Серый - помятый, и Росинант немногим лучше его. Но наконец все поднялись, и Дон Кихот с большой поспешностью, спотыкаясь здесь, падая там, побежал за стадом, громко крича:

- Остановитесь и подождите, сброд разбойников, потому что вас ждет один рыцарь, не придерживающийся обычая и мнения тех, которые говорят: "Для бегущего врага стройте мост из серебра" {Слова, приписываемые великому военачальнику Гонсалесу де Кордове.}.

Но из-за этих его слов не остановились торопившиеся беглецы и обратили так же мало внимания на его угрозы, как на прошлогодние облака.

Утомление заставило Дон Кихота остановиться, и, более взбешенный, чем отомщенный, сел он на дороге, поджидая Санчо, Росинанта и Серого. Они подошли; господин и слуга сели снова верхом, и, не вернувшись, чтобы проститься с мнимой или поддельной Аркадией, они скорее со стыдом, чем с удовольствием, продолжали свой путь.