Часть первая. Глава XLII. в которой сообщается о том, что еще произошло на постоялом дворе, и о многих других вещах, заслуживающих быть рассказанными

Закончив этими словами свой рассказ, пленник умолк, а дон Фернандо сказал ему:

- Могу вас уверить, сеньор капитан, умение, с которым вы рассказали эту удивительную историю, равняется новизне и занимательности сообщенных вами событий. Все тут в высшей степени любопытно, необыкновенно и полно неожиданностей, изумляющих и поражающих слушателей. Удовольствие, доставленное вашим рассказом, так велико, что если б утро следующего дня застало нас еще за тем же занятием, мы были бы рады начать слушать вас сызнова.

Сказав это, дон Фернандо и все остальные предложили капитану свои услуги во всем, что в их силах, и в таких искренних и задушевных словах и выражениях, что он не мог не поверить доброму их расположению. В особенности же дон Фернандо обещал ему, если он согласится с ним ехать, уговорить своего брата маркиза быть крестным отцом Сораиды, а он, со своей стороны, снабдит его всем нужным, чтобы он мог вернуться к себе на родину с подобающими ему приличием и достоинством. Пленник поблагодарил всех в самых учтивых выражениях, но не пожелал принять ни одного из их великодушных предложений.

Между тем уже наступила ночь, и, когда совершенно стемнело, к постоялому двору подъехала карета, а за нею несколько верховых, потребовавших ночлега. В ответ хозяйка сказала, что на всем постоялом дворе нет и пяди незанятого места.

- Как бы то ни было, - объявил один из верховых, - но место должно найтись для сеньора судьи {Oidor, т. е. слушающий - название судьи в Испании; audiencia - так называется суд, в котором он заседает.}, который прибыл сюда.

Узнав о звании гостя, хозяйка смутилась и сказала:

- Сеньор, дело в том, что у меня нет постели. Если же его милость, сеньор судья, везет с собой постель, - как должно быть это и есть, - то пусть он пожалует в добрый час, потому что и муж мой, и я, мы готовы уступить нашу собственную комнату, чтобы милость его могла устроиться в ней на ночь.

- Пусть будет так, в добрый час,- сказал стремянный.

Но в это время уже вышел из кареты человек, одежда которого тотчас же выдавала его звание и занимаемую им должность, потому что бывшее на нем длинное одеяние с круглыми развевающимися рукавами показывало, что он судья, или оидор, как сказал слуга. Он вел под руку молодую девушку, на вид лет шестнадцати, одетую по-дорожному, но такую веселую, нарядную и красивую, что она всех привела в восторг. Если б на постоялом дворе не было Доротеи, Люсинды и Сораиды, можно было бы подумать, что другую такую красоту, как красота девушки, трудно было бы отыскать.

Дон Кихот находился тут же, когда приехали судья и молодая девушка, и как только он их увидел, он сказал:

- Милость ваша, вы можете спокойно войти и расположиться в этом замке, потому что, хотя тут и тесно, и неудобно, но нет той тесноты и неудобства в мире, где бы не нашлось места для оружия и для наук, и тем более если спутницей и предводительницей их является красота, как мы это видим в настоящем случае, когда наука в вашем лице является сопровождаемая прекрасной этой девушкой, перед которой не только должны распахнуться и открыться двери замков, но и расступиться скалы и сгладиться и склониться горы, чтобы оказать ей прием. Войдите, милость ваша, говорю я, в этот рай, так как вы найдете здесь звезды и солнца, чтобы сопутствовать небу, которое милость ваша привела с собой. Здесь вы найдете оружие на всей его высоте и красоту во всем ее блеске.

Судья, удивленный речью Дон Кихота, стал пристально рассматривать его и был столь же изумлен его наружностью, как и словами его. Но прежде чем нашелся, что ответить ему, он впал в новое удивление, когда увидел перед собой Люсинду, Доротею и Сораиду, которые, услыхав о приезде новых гостей и узнав от хозяйки о красоте молодой девушки, пришли посмотреть на нее и встретить ее. Дон Фернандо, Карденио и священник приветствовали судью более просто и учтиво, чем Дон Кихот. Сеньор судья вошел в дом смущенный как тем, что он видел, так и тем, что слышал, а красавицы, бывшие на постоялом дворе, приветствовали прекрасную девушку. Судья вскоре же разглядел, что все присутствующие здесь были люди хорошего общества и только фигура, лицо и манеры Дон Кихота продолжали приводить его в замешательство. После общего взаимного обмена любезностей и обсуждения удобств постоялого двора пришли снова к прежнему решению, именно чтобы женщины заняли уже упомянутое помещение на чердаке, а мужчины оставались вне его, как бы для охраны их. Судья был очень доволен тем, что его дочь - так как та девушка была его дочерью - поместится с этими сеньорами, и она охотно это сделала; с частью скудной постели хозяина и половины той, которую привез с собой судья, дамы устроились на эту ночь лучше, чем думали.

Пленник, который лишь только увидел судью, почувствовал, что у него сильно забилось сердце при блеснувшей у него в голове мысли, не его ли это брат, спросил одного из приехавших с ним слуг, как зовут его господина и не знает ли он, откуда тот родом. Слуга ответил, что его сеньор - лисенсиат Хуан Педро де Виэдма и, насколько ему известно, он родом из местечка в Леонских горах. Эти сведения и то, что он сам видел, окончательно убедили капитана, что судья - тот его брат, который по совету отца посвятил себя изучению словесных наук. Взволнованный и радостный, он отозвал в сторону дона Фернандо, Карденио и священника и рассказал о случившемся, утверждая, что этот судья - его брат. Слуга сообщил ему, что сеньор его едет в Индию, на должность судьи в Мексике, и, кроме того, что эта молодая девушка - дочь судьи, родив которую, мать ее умерла, а отец стал очень богат вследствие приданого жены, которое вместе с дочерью осталось у него в доме. Капитан спросил совета, как ему быть: открыться ли сразу брату, или не лучше ли сначала разузнать, как он его примет, если он ему откроется; не устыдится ли, видя его в такой бедности, или же встретит с сердечным участием.

- Предоставьте устроить это испытание мне, - сказал священник, - тем более что нет причины сомневаться в том, чтобы ваш брат, сеньор капитан, не принял вас самым радушным образом, так как благоразумие и достоинство, проявляющиеся в его обращении, не дают права считать его ни надменным, ни неблагородным, или думать, будто он не сумеет, как следует, отнестись к превратностям судьбы.

- Тем не менее, - сказал капитан,- я бы желал открыться ему не сразу, а каким-нибудь окольным путем.

- Говорю вам, - ответил священник, - я так поведу дело, что все мы останемся довольны.

Между тем подали ужинать, и все сели за стол, исключая лишь пленника и дам, которые ужинали отдельно, в своей комнате. Среди ужина священник сказал:

- С такой же фамилией, как и ваша, сеньор судья, был у меня товарищ в Константинополе, где я провел несколько лет в плену, и товарищ этот - один из самых доблестных солдат и капитанов во всей испанской пехоте, но он был настолько же несчастлив, насколько отважен и храбр.

- А как звали этого капитана, сеньор мой? - спросил судья.

- Звали его, - ответил священник,- Руи Перес де Виэдма, и родом он был из местечка в Леонских горах. Передавал он мне об одном обстоятельстве, случившемся у него с отцом и братьями, и если бы не сообщил мне о том человек столь правдивый, как он, я счел бы все это за одну из тех басен, которые старухи рассказывают зимой, сидя у огня. Он говорил мне, будто его отец разделил свое состояние между тремя своими сыновьями, причем дал им некоторые советы, более мудрые, чем изречения Катона. Могу вам сказать, что совет, которому последовал мой товарищ, когда он ушел на войну, оказался для него столь удачным, что он через несколько лет благодаря своей храбрости и отваге без всякой другой поддержки, кроме собственных заслуг, возвысился до чина пехотного капитана и видел уже впереди себя надежду и прямую дорогу сделаться вскоре фельд-мейстером {Maestro de campo - чин выше полкового командира, так как под командой его было tercio, т. е. два или три полка пехоты.}. Но судьба вооружилась против него, так как именно там, где он мог надеяться на счастье и найти его, оно ему изменило, и он все потерял, потеряв свободу в тот достопамятный день, когда многие приобрели ее, - в день сражения при Лепанто. Я был взят в плен в Голете и уже потом, после разных приключений, мы сделались товарищами в Константинополе. Оттуда он уехал в Алжир, где, как я знаю, с ним случилось одно из самых странных приключений, какие только бывали на свете.

Священник, продолжая таким образом, рассказал вкратце все то, что случилось с Сораидой и капитаном. Судья следил за его рассказом с таким напряженным вниманием, с каким никогда не следил за показаниями в суде. Священник довел свой рассказ только до того места, когда французы ограбили ехавших в лодке христиан, оставив его товарища и прекрасную мавританку в крайней нужде и бедности. Дальше же будто бы он ничего не слышал о них и не знает, добрались ли они до Испании, или же французы увезли их во Францию.

Все, что говорил священник, слушал и капитан, стоявший вблизи и наблюдавший за всеми движениями своего брата. А этот последний, видя, что священник дошел до конца своего рассказа, глубоко вздохнул и с глазами, полными слез, воскликнул:

- О сеньор! Если б вы знали, какие вы мне сообщили вести и как они глубоко взволновали меня, так что я вынужден обнаружить это слезами, которые, несмотря на все мое уменье сдерживаться, против воли выступают на моих глазах. Этот столь доблестный капитан, о котором вы говорите, - мой старший брат, и он - более мужественный и одаренный более высокими стремлениями, чем я и младший наш брат, - избрал себе почетное и славное военное поприще, а это и была одна из трех дорог, указанных нам нашим отцом, как вам рассказал ваш товарищ, а вам это показалось басней. Я избрал себе научное поприще, и на нем Бог и труды мои довели меня до положения, в котором вы меня видите. Младший мой брат живет в Перу и так богат, что деньгами, которые он выслал мне и моему отцу, он не только вернул полученную им долю наследства, но дал нам еще столько, что отец мой мог удовлетворить присущую ему склонность к щедрости, а я мог окончить университетский курс в более приличной обстановке и с большими удобствами и мог дойти до положения, в котором вы меня видите. Отец мой еще жив, но умирает от желания узнать, что сталось с его старшим сыном, и просит Бога в непрерывных молитвах о том, чтобы смерть не закрыла ему глаза раньше, чем он увидит в живых сына. Удивляюсь, как мой брат, всегда такой благоразумный, не позаботился в затруднениях и огорчениях своих или же в счастливых событиях дать знать о них отцу. Если бы он или кто-нибудь из нас, узнали о случившемся с ним, не было бы надобности ждать чуда с палкой, чтобы внести за него выкуп. Теперь меня мучит одна лишь мысль: вернули ли французы ему свободу, или не убили ли его, чтобы скрыть свой грабеж? Вследствие этого я буду продолжать путешествие не с той радостью, с какой я его начал, а с горем и печалью. О добрый мой брат, как бы я хотел знать, где ты теперь, чтобы отыскать тебя и спасти от страданий хотя бы ценой своих собственных! О, если б кто-нибудь принес нашему старику отцу известие о том, что ты жив, хотя и находишься в самых глубоких подземных темницах Берберии, так как и оттуда могли бы тебя выручить богатства его, мои и брата моего! О прекрасная и великодушная Сораида! Кто вознаградит тебя за то добро, которое ты оказала моему брату? Кто будет присутствовать при возрождении твоей души и при этой свадьбе, которая всем нам доставила бы такое удовольствие!

Такие и тому подобные речи говорил судья и был до такой степени взволнован известиями, полученными им о брате, что все слушавшие его старались выразить ему сочувствие к его горю. Священник, видя, как хорошо ему удался его план и исполнилось то, чего желал капитан, решил не томить дольше присутствующих, и потому, встав из-за стола и войдя в комнату, где была Сораида, взял ее за руку, а за ней последовали Люсинда, Доротеа и дочь судьи. Капитан все еще стоял, выжидая, что хочет сделать священник, а этот последний, взяв и его также другой рукой, с ними обоими подошел туда, где был судья и остальные кабальеросы, и сказал:

- Осушите ваши слезы, сеньор оидор, и да исполнится желание ваше во всем его объеме, так как перед вами дорогой ваш брат и милая ваша невестка; взгляните: это вот капитан Виедма, а это - прекрасная мавританка, оказавшая ему столько добра; французские корсары, о которых я говорил, довели их до такого стесненного положения, чтобы вы могли обнаружить великодушие вашего благородного сердца.

Капитан бросился целовать брата, но тот положил ему обе ладони на плечи, чтобы на некотором расстоянии лучше разглядеть его, и лишь только он его узнал, так крепко прижал его к груди, проливая такие нежные и радостные слезы, что большинство присутствовавших не могли не прослезиться вместе с ним. Слова, которые говорили друг другу братья, чувства, которые они испытывали,- их едва можно вообразить себе, а тем более нельзя их описать. То они вкратце давали друг другу отчет о своих приключениях, то обменивались выражениями самой сердечной привязанности, то судья обнимал Сораиду, то предлагал ей все свое состояние, то заставлял дочь свою целоваться с ней; то прекрасная христианка, то прекраснейшая мавританка снова вызывали у всех слезы. Дон Кихот все время стоял, не говоря ни слова, и внимательно следил за этими столь удивительными событиями, приписывая их химерам странствующего рыцарства. Наконец они условились, чтобы капитан с Сораидой и с братом вернулись в Севилью и известили отца о том, что его сын найден и на свободе, чтобы он мог присутствовать на свадьбе и на крещении Сораиды, потому что судья не имел возможности отложить свое путешествие, так как он получил известие, что флот отойдет из Севильи в Новую Испанию через месяц, а упустить этот случай было бы для него крайне неудобно.

Словом, все были веселы и довольны, радуясь счастью, выпавшему на долю пленнику; и так как почти две трети ночи прошли, то решили разойтись и отправиться спать до утра. Дон Кихот предложил стоять на страже у замка, чтобы какой-нибудь великан или другой разнузданный негодяй не вздумал бы напасть на них, прельстившись великим сокровищем красоты, которое вмещал в себе этот замок. Дон Кихота поблагодарили за сделанное им предложение все те, которые его знали, а судье сообщили о странных его причудах, что очень позабавило его. Один только Санчо был в отчаянии оттого, что так долго медлят идти спать, и один он устроился лучше всех, растянувшись на сбруе своего осла, которая обошлась ему так дорого, как мы это увидим ниже. Дамы отправились к себе в комнату; остальные же устроились как могли, а Дон Кихот вышел из постоялого двора, чтобы встать на стражу перед замком, как он обещал. Случилось, однако, что незадолго до появления зари до слуха дам донесся такой мелодичный и прекрасный голос, что заставил всех их внимательно прислушаться, особенно же Доротею, которая не могла заснуть, а рядом с ней спала Клара де Виэдма,- так звали дочь судьи. Никто не мог представить себе, кто так прекрасно поет, и был слышен один только голос, без аккомпанемента какого бы то ни было инструмента. То им казалось, что поют на дворе, то словно в конюшне, и, пока сеньоры, недоумевая, внимательно слушали пение, Карденио подошел к дверям комнаты и сказал:

- Кто не спит, слушайте: и вы услышите голос погонщика мулов, который чарует своим пением.

- Мы слушаем его, сеньор, - ответила Доротеа, и после этого Карденио ушел, а Доротеа напрягла все свое внимание и разобрала, что пели следующее.