Часть первая. Глава XIV. в которой приводится исполненное отчаяния стихотворение умершего пастуха и рассказываются и другие неожиданные события
ПЕСНЯ ГРИСОСТОМО
Коль ты сама, бездушная, желаешь,
Чтобы из уст в уста ко всем народам
Неслась молва о лютом твоем гневе,-
Так пусть же в грудь, истерзанную горем,
Сам ад вольет мне жалобные звуки,
И заглушат они мой прежний голос.
Хочу ужасным воплем я поведать
О скорбной участи моей и злых
Твоих поступках. Пусть весь мир узнает,
Какой жестокой пыткой истерзала
Мне сердце ты, разбитое тобой.
Так слушай же; внимай не сладким звукам,
А страшным стонам, вырванным из груди,
Богатой горем, властью исступленья
И силой мук жестоких, в облегченье,
В усладу мне - тебе же лишь к досаде.
Пусть волка дикий вой и льва рыканье,
Шипенье змей чешуйчатых и рев
Ужасных, нам неведомых чудовищ;
Пусть крик зловещий ворона, шум бури
На лоне вод морских, мычанье
Быка сраженного и одинокий
Голубки стон; пусть зов совы печальной
И плач сынов всей черной преисподней -
Все, все скорей сольется в звук единый,
И этот звук, исторгнутый из глуби
Больной души, сумеет потрясти
Весь мир, все чувства, мысли все!
Страдание мое так сильно, что о нем поведать
Нельзя путем обычным... К новым средствам,
К картинам новым должен я прибегнуть!..
Смешенье звуков страшных - отголосок
Моей безумной скорби - не услышат
Пески родного Тахо и оливы
Бетиса[1] славного, - здесь изолью я
[1] Бетис - древнее название Гвадалквивира, берега которого обсажены и поныне оливковыми деревьями.
Печаль мою, на высях хмурых скал,
В глуби ущелий - языком хоть мертвым,
Но речью, полной жизни; изолью
Печаль свою в местах я безотрадных,
Там, где нога людская не ступала,
В краях, где солнце никогда не светит,
Иль средь толпы чудовищ ядовитых,
Которых Нил питает и растит.
Но хоть в безлюдных, диких лишь пустынях
Звучать мой возглас будет, - отголосок
Глухой и смутный о моих страданьях
И о твоей жестокости безмерной,
Веленьем рока злого разнесется
Из уст в уста по всем концам вселенной.
Казнит и мучит ревность, убивает
Презренье, гасит жизни цвет и силу
Разлуки долгой гнет, яд подозрений -
Правдивых, ложных ли - терпенье губит;
И нет защиты от тисков забвенья
В надежде твердой на любовь и счастье!
Во всем здесь смерть, - она неотразима,
А я - о диво дивное - живу,
Живу, отвергнутый, томим презреньем,
Разлукой, ревностью и подозреньем,
Горю в огне, снедающем меня!
Средь стольких мук не вижу я просвета;
Не может взор мой уловить средь них
Хотя бы тень надежды отдаленной,-
И больше к ней взывать уж не хочу я;
В глухом отчаянье, чтоб вдосталь горем
Упиться мне, клянусь теперь вовеки
Луча малейшего надежды убегать.
Возможно ль в тот же миг питать надежду
И страх, иль хорошо ли это делать,
Когда причины страха непреложны?
И если ревность злая пред глазами
Стоит - закрыть их надо ль мне, раз видеть
Ее я вынужден в глубоких ранах,
В кровавых ранах сердца моего?
Кто б не раскрыл отчаянью все двери,
Когда открытое к себе презренье
Он видит; и все то, что подозреньем
Лишь только было, обращенным в правду
Он видит, - правду ж - обращенной в ложь?
О ревность, лютый деспот во владеньях
Любви, ты дай скорей мне нож свой в руки!
А ты, презренье, ты неси веревку
Для казни мне! Увы! Непобедимо
Живет о вас еще воспоминанье
В душе моей средь ужасов страданья!
Но смерть близка... И так как не надеюсь
На счастье в жизни я иль в смерти, твердо
Держусь своих фантазий и скажу,
Что всех умней, кто всех сильнее любит;
Что всех свободней в мире тот, кто рабски
Тиранству древнему любви покорен;
Что та, которая меня сгубила,
Душой прекрасна так же, как и телом;
Что сам в ее измене я повинен
И что любовь царит и мирно правит
Лишь оттого, что столько в ней страданья.
С такими мыслями стяну я крепко
На шее петлю, и, уйдя туда,
Куда ведет меня ее презренье,
Я ветрам тело бренное и душу
Отдам без пальм и лавров благ грядущих.
А ты, чья горькая несправедливость
Меня принудила несправедливым
Быть к жизни - к юной, бедной жизни,
Теперь постылой мне и ненавистной,-
Ты видишь ли, что так сквозит открыто
Из сердца ран глубоких, как навстречу
Твоим желаньям радостно иду я?
Но если б небо ясное прекрасных
Твоих очей нежданно омрачилось
От ранней гибели моей, - не надо
Мне слез твоих, не надо мне награды
За то, что отдал я тебе всю душу!
Нет, лучше смехом звонким докажи ты,
Что смерть моя тебе веселый праздник!
Глупец, к чему об этом говорю я
Ведь знаю: славой для себя сочтешь ты,
Чтоб я скорей к трагической развязке
Довел бы повесть жизни безотрадной!
Настало время... Из глубокой бездны
Явись, Тантал, с твоей ужасной жаждой,
И ты, Сизиф, с скалой безмерно тяжкой,
Пусть Прометей мне коршуна приносит,
Пусть с колесом ко мне спешит Эгион,
И с пыткой злой идут пусть Данаиды
С своей вовек ненаполнимой бочкой;
Пусть все свои смертельные страданья
Они вольют мне в грудь и заунывно
Надгробный плач свершат (коль подобает
Он тем, кто впал в отчаянье) над трупом,
Лишенным всяких почестей прощальных,
И пусть привратник трехголовый ада
Со стаей всей химер и чудищ разных
Усилят хор печальный; проводов иных,
Сдается мне, иного погребенья
Не стоит тот, кто умер от любви!
О песнь отчаянья, ты воплем скорби
И криком муки не греми над миром!
Коль той, из-за которой ты родилась,
Мое несчастье счастье лишь приносит,
А скорбь моя дарит веселье, - лучше
Умолкни навсегда со мной в могиле!
Слушателям очень понравилось стихотворение Грисостомо, но читавший его Вивальдо сказал, что, по его мнению, оно противоречит молве о скромности и целомудрии Марселы, так как Грисостомо жалуется на ревность, подозрения и разлуку в ущерб доброму имени и доброй славе Марселы. На это Амбросио, как человек, хорошо знавший даже тайные мысли своего друга, ответил так:
- Желая рассеять ваши сомнения, сеньор, я должен вам сказать, что, когда несчастный писал эту песнь, он действительно находился вдали от Марселы, с которой не виделся по доброй своей воле, решив испытать, не окажет ли и на него разлука обычного своего действия. А так как всякая безделица тревожит отсутствующего влюбленного и его терзают разные мнимые страхи, то и Грисостомо мучился воображаемой ревностью и воображаемыми подозрениями, точно действительными. Таким образом, все, что молва разглашает о добродетели Марселы, остается по-прежнему истинным, и, за исключением того, что она жестокосерда, несколько заносчива и очень пренебрежительна, сама зависть не может и не должна обвинять ее в каком бы то ни было проступке.
- Совершенно верно, - ответил Вивальдо. И он только что собрался прочесть еще одну из рукописей, спасенных им от огня, но ему помешало чудное видение (оно казалось таковым), внезапно представшее перед их глазами. Дело в том, что на вершине скалы, у подножия которой высекали могилу, появилась пастушка Марсела, такая прекрасная, что красота ее превосходила все, что о ней говорили. Те, кто впервые ее видели, смотрели на нее с безмолвным восхищением, и даже те, которые уже привыкли ее видеть, были поражены не менее видевших ее впервые.
Но едва ее заметил Амбросио, как он, глубоко возмущенный, сказал, обращаясь к ней:
- Быть может, о лютый василиск этих гор, ты явилась сюда посмотреть, не раскроются ли вновь в твоем присутствии раны этого несчастного, которого лишила жизни твоя жестокость? Или же ты намерена хвалиться ужасными своими подвигами, или смотреть с вершины этой скалы, точно второй бездушный Нерон, на пожар пылающего Рима, или надменно попирать ногами несчастный этот труп, как бесчеловечная дочь попирала труп своего отца Тарквиния? {Не Тарквиний, а Сервий Туллий.} Говори скорей, зачем явилась ты сюда, или что, собственно, тебе угодно, потому что, хорошо зная, как при жизни Грисостомо не переставал подчиняться тебе во всех своих помышлениях, я постараюсь, чтобы и после его смерти твоим желаниям подчинялись все те, которые назывались его друзьями.
- Я пришла, о Амбросио, не для того, о чем ты говоришь, - ответила Марсела, - а только для того, чтобы защитить себя и доказать, как несправедливо судят те, которые винят меня в своих страданиях и в смерти Грисостомо. Итак, прошу всех здесь присутствующих внимательно выслушать меня, потому что не потребуется ни много времени, ни много слов, чтобы убедить умных людей в истине. Небо, как вы говорите, создало меня красивой, и столь красивой, что вы не имеете сил противостоять моей красоте, и она побуждает вас любить меня, а за любовь, которую вы мне выказываете, вы думаете и воображаете, что и я обязана любить вас. Благодаря разуму, которым Бог одарил меня, я знаю, что все прекрасное мило нашему сердцу, но не могу понять, почему тот, которого любят за красоту, обязан любить того, кто его любит? Тем более, могло бы ведь случиться, что любящий красивое сам безобразен, а так как безобразное достойно отвращения, было бы несправедливо сказать: "Я люблю тебя за то, что ты красива; ты должна любить меня, хотя я безобразен". Но если мы предположим случай, что красота с обеих сторон равная, из этого еще не следует, чтобы и желания были равные; ведь, не всякая красота вызывает любовь, - иная радует глаз, но не покоряет сердце. Если бы всякая красота вызывала любовь и покоряла сердца, то желания пришли бы в столь великое смятение и так бы сбились с толку, что не могли бы ни на чем остановиться; потому что если количество прекрасных предметов бесчисленно, то и желания должны бы быть бесчисленны; и, судя по тому, что я слышала, истинную любовь нельзя делить, и она должна быть свободной, а не вынужденной. Если же это так - а я думаю, что это так, - как же вы можете требовать, чтобы я насиловала свою волю только потому, что вы говорите, что любите меня? А если нет, скажите мне: раз небо, создавшее меня красивой, создало бы меня безобразной, могла бы я по справедливости негодовать на вас за то, что вы меня не любите? Сверх того, вам еще следует принять во внимание, что красоту, которою я обладаю, не я себе избрала, а такою, какою она есть, получила ее в дар свыше, не прося и не добиваясь ее. И, подобно тому как нельзя винить змею за смертоносный яд в ее жале, хотя она и убивает им, потому что он дан ей природой, точно так же нельзя укорять и меня за то, что я красива; ведь красота добродетельной женщины подобна дальнему огню или острому мечу: огонь не жжет, и меч не режет тех, которые к ним не приближаются. Честь и добродетели - украшения души, без которых тело, хотя бы оно и было красиво, не должно казаться таковым. Если же целомудрие - одна из добродетелей, придающих наибольшую прелесть и украшающих тело и душу, почему же та, которую любят за ее красоту, должна потерять целомудрие, чтобы удовлетворить желания человека, который единственно ради своего удовольствия прилагает все усилия и старания лишить ее этой добродетели? Я родилась свободной и, чтобы иметь возможность жить свободной, избрала уединение полей: деревья на горах этих - мое общество; прозрачные воды ручейков - мои зеркала; деревьям и ручейкам доверяю я свои мысли и свою красоту. Я - дальний огонь, который не жжет, я - меч, отложенный в сторону. Тех, которые влюблялись в меня, увлекаясь моей красотой, я разочаровывала моими словами; а если желания питаются надеждами, так как я не дала никакой пищи желаниям Грисостомо, ни кого-либо другого, словом, никому, - можно было бы скорее сказать, что Грисостомо убило его упорство, а не моя жестокость. Если же мне ставят в вину, что намерения его были чисты, и поэтому я будто бы была обязана не отталкивать его, я отвечу: когда он здесь, на этом самом месте, где теперь ему высекают могилу, открыл мне чистоту своих намерений, я сказала ему, что мое намерение - жить в постоянном уединении и лишь одна земля насладится плодами моего уединения и бренными останками моей красоты. Если после столь решительного ответа он все же упорствовал в своих надеждах и плыл против течения, что удивительного в том, что он утонул в водовороте собственного своего безумия? Если б я обнадежила его, я бы солгала; если б исполнила его желание, я поступила бы в разрез с лучшими моими чувствами и намерениями. Выведенный из заблуждения, он все-таки упорствовал, и, хотя никто его не ненавидел, он впал в отчаяние; теперь решайте: справедливо ли винить меня в его страданиях? Пусть жалуется тот, кого обманули, впадает в отчаяние тот, кого опутали лживыми надеждами, ждет чего-либо тот, кого я зову, и хвалится тот, кого я допущу к себе; но пусть не называет меня жестокой или убийцей тот, кого я не обманывала, кому ничего не обещала, кого не увлекала и не звала. Небу до сих пор еще не было угодно, чтобы сама я полюбила, а думать, что я полюблю по чужому указанию, об этом не может быть и речи. Пусть же это общее мое предостережение послужит на пользу всем тем, которые ухаживают за мной, и отныне и впредь станет известным, что, если еще кто-нибудь умрет из-за меня, его убьет не ревность ко мне и не пренебрежение мое, потому что тот, кто никого не любит, не может и внушить никому ревности, а откровенное признание, что не любишь, не должно быть сочтено за пренебрежение. Тот, кто меня называет лютым зверем и василиском, пусть избегает меня, как избегают всего злого и опасного; тот, кто считает меня неблагодарной, пусть не ухаживает за мной; кто считает бесчувственной, не ищет моего общества; кто считает жестокой, не идет за мной; так как этот зверь, этот василиск, эта неблагодарная, эта жестокая и бесчувственная, никоим образом не будет искать их, служить им, знакомиться с ними и следовать за ними. И если Грисостомо убили его нетерпение и страстные желания, почему же слагать вину за это на мою скромность и осмотрительность? Если я сохраняю чистоту свою среди деревьев, как может требовать, чтобы я ее утратила, тот, который желает, чтобы я сохраняла ее среди людей. Я, как вам известно, сама владею богатством и не стремлюсь присвоить себе чужое; я свободна и не чувствую желания надеть на себя ярмо; я не люблю никого и ни к кому не питаю ненависти; не обманываю этого, не увлекаю того, не насмехаюсь над одним, не развлекаюсь с другим. Дружеские разговоры с пастушками окрестных деревень и забота о своих козах - вот что меня занимает; желания мои не переходят за предел этих гор, а если они и переступают через него, то лишь только затем, чтобы созерцать красоту неба - этот путь, по которому человеческая душа возносится к первоначальной своей обители.
С этими словами Марсела, не дожидаясь ответа, повернулась и исчезла в густой чаще ближнего леса, покрывавшего горные склоны, оставив всех присутствовавших в восхищении как от ее ума, так и от ее красоты. Некоторые (из числа очарованных волшебными стрелами прекрасных ее глаз) собрались, по-видимому, следовать за нею вопреки только что слышанному столь ясному предупреждению. Заметив это, Дон Кихот - так как ему казалось, что настала пора для выполнения его рыцарских обязанностей вступаться за девушек, нуждающихся в защите, - схватился за рукоятку своего меча и воскликнул громким и внятным голосом:
- Пусть никто - какое бы он ни занимал положение, к какому бы ни принадлежал званию - не осмелится следовать за красавицей Марселой под страхом навлечь на себя мое яростное негодование. Убедительными и ясными доводами доказала она незначительность, или, вернее, отсутствие всякой ее вины в смерти Грисостомо, а также насколько далека от нее мысль снизойти к желаниям кого-либо из ее поклонников. Итак, по справедливости, вместо того чтобы следовать за нею и преследовать ее, все благомыслящие люди в мире должны были бы уважать и чтить ее, так как выяснилось, что одна она живет на свете с столь чистыми намерениями.
Вследствие ли угроз Дон Кихота, или потому что Амбросио просил до конца оказать последний долг его дорогому другу, никто из пастухов не двинулся с места и не ушел до тех пор, пока не окончили высекать в скале могилу, бумаги Грисостомо не были сожжены, и труп его не был опущен в гробницу среди слез, проливаемых всеми присутствующими. Могилу прикрыли временно большим обломком скалы, пока не будет готова плита, которую Амбросио, как он сообщил, решил заказать с нижеследующей эпитафией:
Пастуха здесь труп безгласный,
Труп недвижимый зарыт.
Был он юн; любовью страстной
Он пылал, - и ей убит.
Он убит, сведен в могилу
Девой, камня холодней,
Но Амур-тиран дал силу,
Дал ей власть среди людей.
Затем они осыпали могилу цветами и зелеными ветками, и, выразив чувство соболезнования другу покойного, Амбросио, простились с ним. То же сделали Вивальдо и его товарищ, а Дон Кихот простился с бывшими своими хозяевами и с путешественниками, которые уговаривали его ехать с ними в Севилью, так как это самое подходящее место для искателя приключений: там на каждой улице, на каждом перекрестке можно найти их больше, чем где бы то ни было. Дон Кихот поблагодарил путешественников за совет и за желание оказать ему услугу, но объявил, что он не может и не должен ехать в Севилью, пока не очистит окрестные горы от мошенников и разбойников, которыми они, по слухам, переполнены. Узнав о его похвальном намерении, путешественники не пожелали больше докучать ему и, снова простившись с ним, отправились своим путем, в продолжение которого у них было о чем поговорить, - как об истории Марселы и Грисостомо, так и о безумии Дон Кихота. А этот последний решил разыскать пастушку Марселу и предложить ей свои услуги. Но случилось иначе, чем он предполагал, что мы и узнаем из продолжения правдивой этой истории, вторая часть которой оканчивается здесь {Сервантес первоначально разделил первый том "Дон Кихота" на четыре части, в подражание "Амадису Галльскому", но не довел этого намерения до конца, и второй том назвал лишь второй частью, разделив ее только на главы.}.