Часть первая. Глава XVII. Дальнейшее повествование о бесчисленных невзгодах, которые пришлось претерпеть мужественному Дон Кихоту и доброму его оруженосцу Санчо Пансе на постоялом дворе, принятом рыцарем, к несчастью его, за замок

Между тем к Дон Кихоту уже вернулось сознание, и тем же голосом, каким он накануне, лежа на земле, в долине "кольев", обратился к своему оруженосцу, он и теперь стал звать его, говоря:

- Санчо, друг, - ты спишь? Спишь ли ты, друг Санчо?

- Заснешь тут, нечего сказать, - ответил Санчо, исполненный бешенства и досады. - Этой ночью, по-видимому, все как есть дьяволы тешились надо мной.

- Верно, оно так и было, - ответил Дон Кихот, - потому что или я ничего не понимаю, или этот замок очарован. Ты должен знать, но то, что я сейчас намерен тебе сказать, поклянись хранить в тайне даже и после моей смерти.

- Клянусь в том, - ответил Санчо.

- Требую я это потому, - пояснил Дон Кихот, - что я враг посягновения на чью-либо честь.

- Еще раз клянусь вам, - повторил Санчо, - что буду молчать до конца ваших дней, - и дай бог, чтобы я мог хоть завтра уже все разболтать.

- Неужели я сделал тебе столько зла, Санчо, - спросил Дон Кихот,- что ты хотел бы так скоро видеть меня мертвым?

- Вовсе не поэтому, - ответил Санчо, - а потому, что я не охотник долго хранить вещи и не желал бы, чтобы они у меня сгнили от чрезмерного лежания.

- Как бы то ни было, - сказал Дон Кихот, - но я вполне доверяю твоей любви и благородству. Итак, знай же, что сегодня ночью со мной случилось удивительнейшее приключение, которым я мог бы даже гордиться. Коротко говоря, ко мне приходила сюда недавно дочь владельца замка, самая нарядная и очаровательная красавица во всем мире. Что сказать тебе об изяществе ее внешности, о живости ее ума и о других скрытых ее прелестях, которых - чтобы не нарушать обета, данного мною повелительнице моей Дульсинее Тобосской, - я не коснусь и обойду их молчанием. Скажу лишь одно: или небо позавидовало великому счастью, посланному мне судьбой, или, быть может (и это всего вернее), замок этот - как я уже говорил - очарован, но в то время, когда я с красавицей вел самые нежные и влюбленные разговоры, вдруг, нежданно и неведомо откуда, рука, принадлежавшая огромному великану, нанесла мне такой удар по челюстям, что они у меня и до сих пор еще в крови; а потом этот великан так мне помял бока, что я теперь чувствую себя даже хуже, чем вчера, когда погонщики кобыл из-за невоздержанности Росинанта нанесли нам то оскорбление, о котором тебе известно. Из этого я заключаю, что сокровище красоты дочери владельца замка охраняется, по-видимому, каким-нибудь очарованным мавром и, должно быть, создано не для меня.

- А также и не для меня, - ответил Санчо, - потому что более четырехсот мавров до того меня избили, что по сравнению с их ударами вчерашние удары дубинами могли бы мне показаться сладкими пирожками и пряниками. Но скажите, сеньор, как можете вы называть приятным и удивительным то приключение, от которого нам обоим пришлось так плохо? Еще вашей милости легче, вы хоть держали в своих объятиях несравненную красавицу, о которой вы говорили мне. Но я, - что же я-то получил, кроме самих ужасных побоев, каким, надеюсь, я не подвергнусь больше во всю свою жизнь? Несчастный я, и несчастная мать, родившая меня: ведь, я же не странствующий рыцарь и не думаю им никогда быть, а из всех невзгод наших большая часть выпадает всегда на мою долю.

- Как? Неужели и тебя побили? - спросил Дон Кихот.

- Ведь говорил же я вам что и меня побили, будь проклят весь мой род! - сказал Санчо.

- Не печалься, друг мой, - утешил его Дон Кихот. - Я сейчас же приготовлю драгоценный бальзам, который нас обоих исцелит в мгновение ока.

Между тем куадрильеро зажег наконец лампу и пошел посмотреть на того, которого он считал убитым. Лишь только Санчо увидел его входящим в одной рубашке, с головой, повязанной на ночь платком, с лампой в руках и с очень сердитой физиономией, - он спросил своего господина:

- Быть может, сеньор, это-то и есть очарованный мавр и он вернулся, чтобы снова приняться за нас и довести до конца не совсем еще оконченное им дело?

- Нет, это не может быть мавр,- ответил Дон Кихот, - так как очарованных нельзя видеть.

- Если их нельзя видеть, то можно их чувствовать, - сказал Санчо, - об этом кое-что известно моей спине.

- Также и моей известно об этом,- ответил Дон Кихот. - Но все-таки это недостаточная причина думать, что вошедший сюда - очарованный мавр.

Куадрильеро подошел поближе к ним и очень удивился, застав их столь мирно разговаривающими друг с другом. Правда, Дон Кихот все еще лежал на спине, не будучи в состоянии шевельнуться, до того он был весь избит и обложен пластырями. Блюститель правосудия подошел к нему и спросил:

- Ну, как ты себя чувствуешь, добрый человек?

- Я бы на вашем месте говорил повежливее, - ответил Дон Кихот. - Разве здесь, в этой местности, принято говорить так со странствующими рыцарями, грубиян вы этакий?

Куадрильеро, встретив столь дерзкое с собой обхождение со стороны такого невзрачного с виду человека, не мог стерпеть этого; он размахнулся лампой, наполненной маслом, и ударил ею по голове Дон Кихота так сильно, что чуть не раскроил ему черепа; все снова погрузилось в темноту, и куадрильеро тотчас же вышел. А Санчо Панса сказал:

- Без сомнения, сеньор, это и был очарованный мавр; должно быть, он для других хранит сокровище, а для нас одни лишь побои и удары лампой.

- Так оно и есть, - ответил Дон Кихот. - Но не надо ни обращать внимания на подобного рода волшебства, ни сердиться, ни досадовать на них, потому что раз наши враги незримы и фантастичны, как бы мы ни старались, все равно мы не найдем, кому отомстить. Встань, Санчо, если можешь, позови начальника этой крепости и попроси его дать тебе немного масла, вина, соли и розмарина, чтобы я мог приготовить целительный бальзам, который, говоря по правде, теперь мне крайне нужен, так как из раны, нанесенной мне тем привидением, сильно идет кровь.

Санчо встал, чувствуя страшную боль в костях, и в темноте пошел отыскивать комнату хозяина, но, наткнувшись на блюстителя правосудия, который подслушивал у дверей, как обстоят дела его врага, он ему сказал:

- Сеньор, кто бы вы ни были, окажите такую милость и благодеяние и велите дать нам немного розмарина, масла, соли и вина. Все это необходимо для лечения одного из лучших странствующих рыцарей в мире, который лежит в той вот комнате, в постели, сильно раненный очарованным мавром, появившимся на этом постоялом дворе.

Когда куадрильеро услышал такую речь, он счел Санчо за помешанного, а так как уже начинало светать, он открыл двери постоялого двора и, позвав хозяина, передал ему просьбу бедняги. Хозяин снабдил его всем, чего он желал, и Санчо отнес это Дон Кихоту, который лежал, держась руками за голову и жалуясь на боль, причиненную ему ударом лампы, хотя от этого удара не произошло большого вреда, а только у него выскочили две довольно-таки изрядные шишки; то же, что он принял за кровь, оказалось потом, выступившим у него от волнений перенесенной бури. Он взял у Санчо лекарственные снадобья, сделал из них смесь и кипятил ее довольно долго, пока ему не показалось, что все готово. Тогда он попросил склянку, чтобы вылить туда бальзам; но на постоялом дворе не нашлось склянки, и он решил заменить ее жестянкой из-под масла, которую хозяин великодушно подарил ему. Не теряя времени, Дон Кихот прочитал над этой жестянкой более восьмидесяти "Pater noster", столько же "Ave Maria", "Salve" и "Credo", сопровождая каждое произнесенное им слово крестным знамением, вроде как бы благословения. При всей этой церемонии присутствовали Санчо, хозяин двора и куадрильеро; погонщик же мулов потихоньку ушел, чтобы задать корм своим мулам.

Когда Дон Кихот все кончил, он пожелал тотчас же на себе испытать действие столь драгоценного, по его мнению, бальзама. Поэтому он выпил около полукварты снадобья, не поместившегося в жестянке и оставшегося в котелке, в котором варилось лекарство. Но едва проглотил он эту порцию бальзама, как его стало так сильно рвать, что ему очистило весь желудок, а томление и муки рвоты вызвали у него сильнейший пот. Тогда он попросил, чтобы его потеплее покрыли и оставили одного. Окружающие так и сделали, и наш рыцарь проспал более трех часов. Затем, проснувшись, он почувствовал, что силы его окрепли и боль утихла, так что он счел себя здоровым и был глубоко убежден, что действительно изготовил настоящий бальзам Фиерабраса и что, обладая этим средством, он может отныне и впредь бесстрашно пускаться в какие угодно сражения, стычки и поединки, как бы они ни были опасны. Санчо Панса, которому исцеление его господина тоже показалось настоящим чудом, попросил Дон Кихота, чтобы тот позволил и ему выпить весь остаток, еще бывший в котелке, - а там было его немало. Дон Кихот дал свое согласие, и Санчо обеими руками схватил котелок и с величайшей верой и еще большим усердием опрокинул себе лекарство в горло, выпив немногим менее, чем его господин. Но, по-видимому, желудок бедного Санчо не был так нежен, как желудок Дон Кихота, и потому, прежде чем его вырвало, он почувствовал такое смертное томление и ужасную тошноту, с него лил такой холодный пот, с ним делались такие обмороки, что он вполне и искренно был уверен, что настал его последний час и среди боли и мук своих проклинал бальзам и разбойника, угостившего его им. Увидев его в таком состоянии, Дон Кихот сказал:

- Я думаю, Санчо, что все твои страдания происходят оттого, что ты не посвящен в рыцари, так как, на мой взгляд, бальзам не может идти в пользу тем, кто не рыцарь.

- Если вы, милость ваша, это знали, - ответил Санчо, - будь проклят я и вся моя родня, - как могли вы допустить, чтобы я отведал его?

В эту минуту бальзам как раз возымел свое действие и бедный оруженосец начал так бурно разгружаться через оба канала своего тела, что камышовая циновка, на которую он опять бросился, и холщовое одеяло, которым он накрылся, оказались уже негодными к употреблению. Вместе с тем у него выступил пот и лил с него ручьем, сопровождаемый такими судорогами и припадками, что не только он сам, но и все окружавшие его думали, что наступает его кончина. Эти бурные и тревожные припадки продолжались у него около двух часов, а когда они прошли, он не только не почувствовал облегчения, как его господин, но до того ослабел и был так разбит, что не мог держаться на ногах.

А Дон Кихот, чувствовавший себя, как уже было сказано, здоровым и бодрым, захотел немедленно отправиться в поиски за приключениями, так как ему казалось, что каждую минуту, которую он здесь промедлит, он отнимает у всего света и у нуждающихся в его защите и покровительстве, а твердая надежда и доверие, питаемые им к своему бальзаму, еще больше подкрепляли его в этом. Итак, побуждаемый этим желанием, он собственноручно оседлал Росинанта и осла, помог своему оруженосцу одеться и взобраться на седло; а затем и сам сел верхом и, подъехав к углу двора, взял стоявший там остроконечный шест, намереваясь употребить его как копье. Все бывшие на постоялом дворе - было же их более двадцати человек - смотрели на него с изумлением; смотрела на него также и хозяйская дочь, а он не сводил с нее глаз и время от времени испускал вздох, исходивший, казалось, из глубины его души, и все думали, что, вероятно, он вздыхает вследствие сильной боли в боках; по крайней мере, так думали те, которые накануне вечером видели, как его всего облепляли пластырями.

Лишь только оба - господин и слуга - уселись верхом, Дон Кихот, доехав до ворот, позвал хозяина двора и спокойным, серьезным тоном сказал ему:

- Многочисленны и велики благодеяния, сеньор кастелян, оказанные мне в этом вашем замке, и я всю мою жизнь буду вам за них признателен и благодарен. Если я могу отплатить вам, отомстив какому-нибудь надменному злодею за нанесенное вам оскорбление, - знайте, что мое звание вменяет мне в обязанность помогать слабым, мстить за угнетенных и карать за измену. Переберите ваши воспоминания и, если найдется у вас что-либо в таком роде, скажите мне, и я обещаю вам рыцарскою своею честью, что вы получите полнейшее удовлетворение и будете отомщены как нельзя лучше.

Хозяин двора ответил ему столь же спокойно:

- Сеньор рыцарь, я не нуждаюсь в том, чтобы милость ваша мстила кому-нибудь за меня, потому что, когда я нахожу это нужным, я и сам умею постоять за себя. Желал бы я лишь одного: чтобы милость ваша заплатила мне по счету за свое пребывание на постоялом дворе, как за солому и ячмень для ваших двух животных, так и за ваш ужин и ночлег.

- Значит, это постоялый двор? - спросил Дон Кихот.

- И один из лучших, - ответил хозяин.

- Я ошибался до сих пор, - объявил Дон Кихот, - так как, говоря по правде, предполагал, что это замок, и не из плохих. Но если это не замок, а постоялый двор, вам придется вот что сделать: добровольно отказаться от требования платы, потому что я не могу нарушить устава ордена странствующих рыцарей, по которому, как я достоверно знаю (и до сих пор не читал ничего противоречащего тому), рыцари никогда и нигде не платили ни за свой ночлег, ни за что-либо другое на тех постоялых дворах, где они останавливались; ведь им по праву и справедливости везде обязаны оказывать самый лучший прием в благодарность за непомерный труд, который они выносят в своих поисках за приключениями, скитаясь верхом и пешком ночью и днем, зимой и летом, в холод и зной, страдая от голода и жажды, подвергаясь всем суровостям непогоды и всяким земным бедствиям.

- Это меня не касается, - ответил хозяин двора, - заплатите свой долг и оставьте меня в покое с вашими россказнями и рыцарством: у меня лишь одна забота - получить свое.

- Вы глупый и дурной трактирщик! - ответил Дон Кихот и, пришпорив Росинанта, махая копьем, уехал с постоялого двора никем не задержанный и, не обернувшись посмотреть, следует ли за ним его оруженосец или нет, отъехал на довольно далекое расстояние. Видя, что Дон Кихот уехал, ничего не заплатив, хозяин двора подбежал к Санчо, чтобы получить от него по счету. Но тот ответил, что раз его господин не пожелал платить, и он тоже не заплатит, так как, состоя оруженосцем у странствующего рыцаря, он обязан придерживаться того же постановления и правила, как и его господин, то есть не платить в гостиницах и на постоялых дворах.

Услыхав этот ответ, хозяин страшно рассердился и пригрозил ему, если он не заплатит, взыскать с него должное таким способом, который не весьма его порадует. На это Санчо ответил, что, подчиняясь закону рыцарского ордена, к которому принадлежит его господин, он не заплатит и четверти грошика, хотя бы это стоило ему жизни, так как не желает, чтобы по его вине был нарушен добрый старый обычай странствующих рыцарей, и оруженосцы тех из рыцарей, которые еще имеют появиться в мире, не могли бы укорять его за нарушение столь справедливого их права.

Но по воле злой судьбы несчастного Санчо среди лиц, бывших на постоялом дворе, оказалось четыре чесальщика шерсти из Сеговии {Сеговия была в дни Сервантеса главным центром шерстяного производства, пришедшего теперь в упадок в Испании.}, три игольных мастера с площади Потро в Кордове {Так называлась в Кордове площадь, посреди которой высоко, на вершине шара, стояло изображение жеребца (potro), окруженное фонтанами, вероятно, оттого, что тогда Кордова славилась своими конями.} и два обывателя с Базарной площади в Севилье - все веселые малые, разнузданные, склонные к шуткам и проказам; точно осененные и побуждаемые одной и той же мыслью, они подошли к Санчо, стащили его с осла, и один из них побежал за одеялом в комнату хозяина. Бросив Санчо на одеяло, они, взглянув вверх, заметили, что навес на переднем дворе низковат для той цели, которую они имели в виду, поэтому решили отправиться на задний двор, над которым расстилался только лишь один небесный свод. Тут, уложив Санчо на середину одеяла, они стали подбрасывать его вверх и забавлялись с ним, как с собакой во время карнавала {В Испании существовал в то время обычай забавляться подбрасыванием собак в дни карнавала.}. Крик подбрасываемого вверх бедняги был столь пронзительный, что достиг до слуха его господина. Он остановился, внимательно прислушался и уже думал, не представляется ли ему новое приключение, как наконец ясно различил голос своего оруженосца. Тогда Дон Кихот повернул коня и тяжелым галопом доехал до постоялого двора. Увидав, что ворота заперты, он объехал кругом весь двор, отыскивая, не найдется ли где входа. Но, не доезжая еще до ограды заднего двора, которая была не очень высока, он приметил злую забаву, устроенную над его оруженосцем. Он видел, с какой грацией и быстротой Санчо подымается и опускается в воздухе, и если б не

гнев его, я уверен, что рыцарь рассмеялся бы. Попытался он взобраться с коня на ограду, но до того был разбит и слаб, что не мог даже слезть с лошади, и потому, сидя на ней, стал изливать на тех, которые подбрасывали Санчо, столько укоров и ругательств, что нет возможности их записать. Однако они не прекратили вследствие этого своего смеха и своей работы, а летающий Санчо не прекратил своих воплей, смешанных то с угрозами, то с мольбой; однако и вопли его помогали мало, и ничего не помогли ему, пока наконец побежденные усталостью мучители сами не бросили его. Затем они привели Санчо его осла, усадили беднягу на него, завернув его в плащ, а сострадательная Мариторнес, увидав его таким изможденным, сочла нужным прийти к нему на помощь с кувшином воды, почерпнутой из колодца, чтобы она была посвежее. Санчо взял кувшин и поднес его ко рту, но остановился, услыхав, что господин его громко крикнул ему:

- Сын мой, Санчо, не пей воды! Не пей ее, сын мой, потому что она убьет тебя! Смотри, у меня здесь святейший бальзам (и он показывал ему жестянку с жидкостью). Выпив две капли его, ты, без сомнения, выздоровеешь.

В ответ на эти слова Санчо взглянул на Дон Кихота искоса и крикнул еще громче, чем его господин:

- Быть может, вы, ваша милость, забыли, что я не странствующий рыцарь, или вы хотите, чтобы меня окончательно вырвало и последними внутренностями, которые еще остались у меня от сегодняшней ночи? Приберегите свое питье для себя и всех чертей, а меня оставьте в покое.

Сказать это и поднести ко рту кувшин было для Санчо делом мгновения. Но так как он при первом же глотке увидел, что это только вода, он не захотел ее пить, а попросил Мариторнес принести ему вина. Она это сделала очень охотно и заплатила за вино свои собственные деньги, потому что про нее действительно говорят, что хотя она и занималась такой профессией, но сохранила в себе несколько следов и признаков доброй христианки. Как только Санчо выпил вино, он ударил пятками в бока своего осла и выехал из широко раскрытых перед ним ворот постоялого двора очень довольный тем, что все-таки ничего не заплатил и настоял на своем, хотя это и случилось за счет обычного его поручителя, которым являлась его спина. Правда, хозяин двора оставил себе вместо платы дорожные сумки Санчо, но он этого даже не заметил в том тревожном состоянии, в котором находился. Лишь только он выехал за ворота, хозяин двора хотел было покрепче припереть их, но подбрасывавшие Санчо воспротивились, так как это были такого сорта люди, что даже если бы Дон Кихот на самом деле оказался одним из рыцарей Круглого стола, и тогда они не поставили бы его ни в грош.