Часть первая. Глава XXII. О том, как Дон Кихот освободил многих несчастных, которых против их воли вели туда, куда у них не было желания идти

Cид Амет бен-Енхели, арабский и Ламанчский писатель, рассказывает в этой столь значительной, возвышенной, обстоятельной, прелестной и замысловатой истории, что после того, как между знаменитым Дон Кихотом Ламанчским и Санчо Пансой, его оруженосцем, произошел разговор, который был передан в конце XXI главы, Дон Кихот поднял глаза и увидел, что по дороге, по которой он ехал, шло пешком человек двенадцать, нанизанных за шеи, как бусы в четках, на одну длинную железную цепь, и у всех были кандалы на руках. С ними вместе ехали также два человека верхом, и два шли пешком; у всадников были кремневые оружия, а у пеших - мечи и дротики.

Как только Санчо Панса увидел их, он сказал:

- Это цепь каторжников, невольников короля, которых отправляют на галеры.

- Как так невольников? - спросил Дон Кихот. - Возможно ли, чтобы король обращал кого-либо в неволю?

- Этого я не говорю, - ответил Санчо, - а только это люди, которые в наказание за свои преступления осуждены служить королю на галерах.

- Словом, - возразил Дон Кихот,- кто бы они ни были, люди эти идут по принуждению, а не по доброй воле туда, куда их ведут.

- Так оно и есть, - ответил Санчо.

- Следовательно, - сказал его господин, - мне предстоит здесь приступить к исполнению обязанностей моего призвания - к уничтожению насилия, к защите и помощи несчастным.

- Обратите внимание, ваша милость, - сказал Санчо, - что правосудие - а это все то же, что и сам король,- не делает ни насилия, ни обиды подобного рода людям, а только карает их в наказание за их преступления.

В это время цепь галерных невольников приблизилась, и Дон Кихот в очень учтивых выражениях попросил сопровождавших их стражников, не будут ли они столь обязательны изложить и сообщить ему причину или причины, почему они ведут этих людей таким образом. Один из конных стражников ответил, что это галерные каторжники - люди, подневольные Его Величеству, которые отправляются на галеры, и больше он ничего не может сказать, и ему нечего больше и знать.

- Тем не менее, - ответил Дон Кихот, - я хотел бы узнать о каждом из них в отдельности причину его несчастия.

К этим словам он прибавил еще и другие и такие учтивые речи, чтобы побудить их сообщить ему сведения, которые он желал получить, что второй конный стражник сказал:

- Хотя мы и везем с собой списки и копии судебных приговоров каждого из этих несчастных, но у нас нет времени останавливаться, чтобы их достать и прочесть вам. Подойдите, милость ваша, к ним поближе и расспросите их сами, и они ответят вам, если пожелают, а пожелают они наверное, потому что это такого рода люди, которым доставляет удовольствие и делать мошенничества, и рассказывать о них.

С этим разрешением - которое Дон Кихот сам бы взял, если б его не дали,- он подошел к цепи каторжников и спросил первого из них, за какие грехи он попал в такое неприятное положение. Тот ответил, что попал в это положение за то, что был влюблен.

- Только за это? - спросил его Дон Кихот. - Но если посылают на галеры влюбленных, мне следовало бы уже давно работать там веслами.

- Любовь эта не такого рода, как думает ваша милость, - сказал галерный невольник, - моя любовь заключалась в том, что я пламенно влюбился в большую корзину, набитую бельем, и так крепко обнимал ее, что, если бы правосудие не отняло ее у меня насильно, я и до сих пор не расстался бы с ней по доброй воле. Меня схватили на месте преступления, и не понадобилось прибегать к пытке. По вынесенному приговору мне отсчитали по спине сотню ударов, а в придачу назначали еще три года гура-пас {Название галер на испанском воровском языке.} и делу конец.

- Что такое гурапас? - спросил Дон Кихот.

- Гурапас - это галеры, - ответил каторжник, молодой парень лет около двадцати четырех, родом из Пиедранты {Маленький городок в Старой Кастилии.}, как он сообщил.

Дон Кихот обратился с тем же вопросом и к следующему галерному невольнику, но тот не ответил ни слова, так он был убит и грустен, а за него ответил первый невольник и сказал:

- Сеньор, этот вот идет на галеры за то, что пел канарейкой {Петь канарейкой - на воровском языке означает "сознаться под пыткой".}, - я хочу сказать, за то, что он музыкант и певец.

- Как так? - переспросил Дон Кихот. - Разве ссылают людей на галеры также и за то, что они музыканты и певцы?

- Да, сеньор, - ответил галерный невольник, - потому что нет ничего хуже, как петь в беде.

- А я, напротив, слышал - сказал Дон Кихот, - что тот, кто поет, свое горе спугнет.

- Здесь же наоборот, - ответил галерный невольник, - тому, кто раз споет, придется плакать всю жизнь.

- Не понимаю этого, - объявил Дон Кихот. Но один из стражников сказал ему:

- Сеньор рыцарь, петь в беде значит на языке этих нечестивых людей сознаться под пыткой. Вот этого грешника пытали, и он сознался в своем преступлении, в том, что он был куатреро, то есть воровал рогатый скот. Основываясь на его признании, его осудили на шесть лет галер, не считая двухсот полученных им ударов, которые он уже несет на плечах. Идет же он всегда задумчивый и печальный оттого, что воры - как оставшиеся в тюрьме, так и те, что идут здесь, - обижают его, издеваются над ним, мучат и презирают за то, что он сознался и не имел мужества отпереться; потому что, говорят они, как в да так и в нет всего лишь один слог и для преступника большое счастье, если жизнь или смерть его зависят от собственного его языка, а не от языка свидетелей или доказательств. Со своей стороны, и я полагаю, что они недалеки от истины.

- И я того же мнения, - сказал Дон Кихот и затем, подойдя к третьему галерному невольнику, предложил ему тот же вопрос, как и первым двум, а спрошенный им ответил ему быстро и очень развязно:

- Я иду на пять лет к сеньорам гура-пас, потому что у меня не хватило десяти червонцев.

- С величайшей охотой дам вам двадцать, - сказал Дон Кихот, - чтобы освободить вас от предстоящей вам неприятности.

- Это, кажется мне, похоже на то,- ответил галерный невольник, - как если б у кого-нибудь в открытом море были деньги, а он умирал бы с голоду оттого, что ему негде купить необходимое ему. Говорю это, потому что, если б я своевременно получил двадцать червонцев, предлагаемые мне теперь вашей милостью, я подмазал бы ими перо секретаря суда и оживил бы ум моего адвоката, так что сегодня вы видели бы меня на площади Сокодовер в Толедо, а не на этой дороге, привязанного на своре, как борзая собака. Но Бог велик: терпение - и конец разговору.

Дон Кихот подошел теперь к четвертому галерному невольнику, человеку почтенной наружности, с белой бородой, доходившей ему до пояса.

Услыхав, что его спрашивают о причине, отчего он здесь, старик заплакал и не ответил ни слова; но пятый осужденный заменил собою его язык и сказал: - Этот уважаемый человек, отправляется на четыре года на галеры, совершив перед тем во всем параде и верхом обычный объезд {Перед наказанием плетью преступников обыкновенно водили напоказ верхом на лошади по некоторым людным улицам, с дощечкой на груди и надписью на ней преступления, в котором они обвинялись.}.

- Это, как мне кажется, - сказал Санчо Панса, - значит быть выставленным на публичный позор.

- Так оно и есть, - ответил галерный невольник, - и преступление, за которое его присудили к этому наказанию, заключается в том, что он был маклером ушей и даже всего тела. Одним словом, я хочу сказать, этот кабальеро идет на галеры за то, что был сводником, а также и за некоторую его склонность и прикосновенность к колдовству.

- Если бы он не имел этой склонности и прикосновенности к колдовству, - сказал Дон Кихот, - то за то лишь, что был просто сводником, он не заслуживал бы быть сосланным работать веслами на галерах, а скорей ему следовало бы поручить команду над ними и сделать его там генералом, потому что занятие сводничеством вовсе не пустяшная вещь. Это занятие для умных людей, крайне необходимое в хорошо устроенном государстве, и никто не должен был бы упражняться в нем, кроме особ знатного происхождения; и даже следовало бы для них учредить инспекторов и экзаменаторов, как это делается и в других ремеслах, а также установить и определить их число, как число маклеров на бирже. Таким образом можно было бы избежать немало зла, происходящего оттого, что эта должность и профессия попадает в руки тупиц и людей без всякого понятия, как то: глупых, ничего не стоящих женщин, мальчишек и шутов, которые обладают столь же малым запасом лет, как и опыта, и в самый нужный момент, когда требуется величайшее искусство, дают замерзнуть куску по дороге от пальцев ко рту и не могут отличить правой руки от левой. Я мог бы подробнее высказаться и указать причины, почему следовало бы делать выбор из лиц, которым предстоит заняться столь необходимым в государстве ремеслом, но делать это здесь считаю неуместным. Когда-нибудь поговорю с теми, которые могут направить дело и помочь ему. Теперь же скажу лишь одно: тяжелое чувство, вызванное во мне зрелищем этих седых волос и почтенной наружности старика, попавшего в такую беду за сводничество, испарилось вследствие обвинения его в колдовстве, хотя я и хорошо знаю, что на свете нет колдунов, которые могли бы влиять на чужую волю и насиловать ее, как это думают иные простаки, потому что наша воля свободна и нет таких трав или чар, которые могли бы завладеть ею {Ирония этой речи Дон Кихота, кроме общего ее характера, направлена главным образом на осмеяние рыцарских романов, где многие из наиболее выдающихся действующих лиц не брезгали заниматься сводничеством, так же как и некоторые из выведенных там высокородных дам.}. Все, что некоторые глупые кумушки и хитрые обманщики и плуты могут сделать, это приготовить снадобья и яды, которыми они сводят с ума людей, давая им понять, что они обладают властью заставлять любить, хотя, как я говорил, невозможно насиловать волю.

- Так оно и есть, - сказал добрый старик, - и, по правде говоря, сеньор, в колдовстве я неповинен; что же касается сводничества, - не могу отрицать этого, но я никогда не думал, что делаю нечто дурное, так как намерение мое клонилось лишь к одному: что бы все наслаждались и жили дружно и мирно, без ссор и неприятностей. Но это доброе намерение не спасло меня от путешествия туда, откуда я не надеюсь вернуться ввиду моих преклонных лет и болезни мочевого пузыря, которая не дает мне ни минуты покоя.

Тут он снова заплакал, как и перед тем, и Санчо почувствовал к нему такое сострадание, что вытащил из-за пазухи монету в четыре реала и дал ее ему в виде милостыни.

Дон Кихот двинулся дальше и спросил еще одного осужденного, в чем его вина. Тот ответил с не меньшей, если не с большей бойкостью, чем предыдущий, говоря:

- Я здесь потому, что зашел слишком далеко в шутках с двумя моими двоюродными сестрами и с другими двумя сестрами, - но не моими. Словом, я так дурачился с ними со всеми, что результатом шутки явилось приращение родства, столь сложного, что нет черта, который мог бы разобраться в этом деле. Меня уличили во всем, покровителей не нашлось, денег не было, мне грозила опасность быть повешенным; присудили меня к шести годам на галеры; я согласился; это кара за мою вину; я молод, и лишь бы продлилась жизнь, - а с нею все еще может войти в надлежащую колею. Если вы, милость ваша, сеньор рыцарь, имеете при себе что-нибудь, чем могли бы помочь этим беднякам, Бог отплатит вам за это на небе, а здесь, на земле, мы позаботимся упросить Отца Небесного в наших молитвах послать вашей милости доброго здоровья и долгой жизни, чтобы вы наслаждались этим в полное удовольствие, как того заслуживает ваша благородная наружность.

Говоривший был одет студентом, - и один из стражников сказал, что он большой краснобай и хороший латинист. Последним в цепи галерных невольников был человек очень красивый собой, лет тридцати, но только он косил, так что один глаз не переставал смотреть на другой. Он был иначе скован, чем остальные; на ноге у него была такая длинная цепь, что она охватывала все его тело, а на горле виднелись два железных ошейника: один - прикрепленный к цепи, а другой - из тех, которые называют опорой, или поддержкой друга. От него спускались две железные полосы, доходившие невольнику до пояса, а к ним были прикреплены кандалы, надетые на его руки и замкнутые большим замком так, что он не мог ни достать руками до рта, ни наклонить голову к рукам. Дон Кихот спросил: почему этот человек скован гораздо большим количеством цепей, чем все остальные? Конвойный ответил:

[1] Железный ошейник или костыль, прозванный так на воровском языке; назначение его было поддерживать голову преступника, чтобы он не мог опускать ее и прятать, стыдясь своего наказания.

потому, что один он совершил больше преступлений, чем все остальные вместе взятые, и притом он такой смелый и выдающийся мошенник, что, хотя его и ведут закованным таким образом, все же они не уверены в нем и опасаются, чтобы он не сбежал у них.

- Какие же мог он совершить преступления, - спросил Дон Кихот, - если он не заслужил большего наказания, как только быть сосланным на галеры?

- Он идет туда на десять лет, - ответил стражник, - а это все равно что гражданская смерть. С вас будет достаточно знать, если я вам скажу, что этот добрый человек - не кто иной, как знаменитый Хинес де Пасамонте, называемый иначе Хинесильо де Парапилья.

- Тише, сеньор комиссар, - сказал тогда галерный невольник, - нечего тут перебирать имена и прозвища. Зовут меня Хинес, а не Хинесильо, и фамилия моя Пасамонте, а не Парапилья, как вы говорите; да к тому же: знай себя - итого будет с тебя.

- Не говорите, - возразил комиссар, - таким наглым тоном, сеньор первейший вор и мазурик, если вы не желаете, чтобы я вас заставил, не на радость вам, молчать.

- Нет сомнения, - ответил галерный невольник, - что человеку приходится идти туда, куда Бог велит, но когда-нибудь кое-кто узнает, зовут ли меня Хинесильо де Парапилья.

- А разве тебя не зовут так, обманщик? - сказал стражник.

- Да, зовут, - ответил Хинес, - но я позабочусь о том, чтобы меня так не звали, или же вырву бороду, - а у кого, про себя знаю. Сеньор рыцарь, если вы желаете что нам дать, давайте скорей и ступайте себе с богом, а то вы уж очень надоели своими расспросами о жизни чужих людей. Если же вы хотите познакомиться с моей жизнью, - знайте, что я Хинес де Пасамонте, биография которого написана вот этими пальцами.

- Это правда, - подтвердил комиссар, - потому что он сам написал свою историю как нельзя лучше и оставил книгу в тюрьме под залог двухсот реалов.

- Но я намерен выкупить ее, - сказал Хинес, - даже если б она была заложена за двести червонцев.

- Разве она так хороша? - спросил Дон Кихот.

- Так хороша, - ответил Хинес,- что черт побери "Ласарильо де Тормес" и все остальные сочинения в том же роде, уже написанные или которые будут еще написаны! Могу вам только сказать, что в этой книге речь идет лишь об истинах, и о таких милых и приятных истинах, что никакая ложь не может сравниться с ними.

- А как озаглавлена ваша книга? - спросил Дон Кихот.

- "Жизнь Хинеса де Пасамонте",- ответил автор.

- И она окончена? - осведомился Дон Кихот.

- Как же может это быть, - ответил Хинес, - если моя жизнь еще не кончена? Написанное мной начинается с моего рождения и доведено до того времени, когда меня в последний раз сослали на галеры.

- Значит, вы там уже были? - спросил Дон Кихот.

- Я был там, служа Богу и королю, однажды, четыре года тому назад, и уже знаю вкус сухарей и плетей из воловьих хвостов, - ответил Хинес. - Не очень я огорчен, что иду туда, потому что у меня будет время кончить мою книгу: мне ведь осталось еще многое сказать; а на галерах

в Испании больше свободного времени, чем надо, хотя мне его и не много надо для того, что мне еще осталось дописать, так как я все наизусть знаю.

- Ты, кажется, способный малый,- сказал Дон Кихот.

- И несчастный, - ответил Хинес,- потому что несчастье всегда преследует умные головы.

- Оно преследует мошенников,- поправил его комиссар.

- Я уже говорил вам, сеньор комиссар, - огрызнулся Пасамонте, - держитесь потише; те господа дали вам этот должностной ваш жезл не для того, чтобы вы обижали нас, бедняжек, идущих здесь, а только для того, чтоб вы нас сопровождали и отвели туда, куда приказывает Его Величество; если же нет, клянусь жизнью... Но довольно! Быть может, когда-нибудь и отмоются в щелоке пятна, сделанные в трактире, и пусть каждый закусит свой язык, живет хорошо и говорит еще лучше, и давайте отправимся дальше: вся эта комедия тянется уже слишком долго.

Комиссар замахнулся жезлом, чтобы ударить им Пасамонте в ответ на его угрозы, но Дон Кихот заступился за него и попросил комиссара не обижать его, так как не велика важность, если у тех, у кого крепко связаны руки, несколько развязан язык. И, обращаясь ко всем находящимся на цепи, он сказал:

- Из всего, что вы сообщили мне, дражайшие братья, - я увидел ясно, что хотя вас и осудили за преступления, но наказание, которое вам предстоит нести, не очень-то вам по вкусу и вы подчиняетесь ему крайне неохотно и совершенно против вашей воли. Очень может быть, что малодушие одного во время пытки, недостаток денег у другого, неимение покровителей у третьего и, наконец, ошибочный приговор судей были причиной вашей гибели и неудачи добыть себе такое правосудие, которое было бы на вашей стороне. Все это представляется теперь так живо моему уму, что убеждает, внушает и даже принуждает меня доказать на вашем примере, для какой цели небо послало меня в мир и приобщило меня к рыцарскому ордену, который я исповедую и приняв который я дал клятву помогать нуждающимся и защищать угнетенных против сильных. Но так как я знаю, что одно из свойств благоразумия - не добиваться насилием того, что может быть достигнуто добром, я обращаюсь с просьбой к этим сеньорам, вашим стражникам, и к комиссару, не будут ли они столь добры снять с вас оковы и отпустить вас с миром на все четыре стороны, так как не будет недостатка в других, которые по лучшим побуждениям согласятся нести службу королю, потому что мне кажется жестоким обращать в рабов тех, которых Бог и природа создала свободными. Тем более, сеньоры стражники, - добавил Дон Кихот, - что эти бедные люди ничем не провинились лично против вас. Пусть же каждый сам отвечает за свой грех; на небе есть Бог, который не преминет наказать злых и наградить добрых; и не годится, чтобы честные люди были палачами других людей, не имея к этому никакого касательства. Прошу с такой кротостью и спокойствием, чтобы, в случае если б вы исполнили мою просьбу, мне было за что благодарить вас; если же вы не согласитесь добровольно, копье это, и меч, и сила руки моей принудят вас к тому.

- Премиленькая выходка, - сказал комиссар, - и отменная шутка, с которой он под конец выступил! Он желает, чтобы мы освободили невольников короля, - точно в нашей власти отпустить их или же в его власти приказать нам это! Ступайте в добрый час своей дорогой, милость ваша, сеньор, да поправьте на голове у себя этот таз и не ищите у кошки трех лап {Поговорка, которая правильнее звучит так: "Искать у кошки пять лап".}.

- Это вы сами кошка, крыса и негодяй, - ответил Дон Кихот. И, одновременно говоря и действуя, он так быстро устремился на комиссара, что не дал ему времени защититься, а тяжелораненого ударом копья сбросил на землю, на счастье себе, потому что упавший-то именно и был вооружен кремневым ружьем. Остальные стражники стояли изумленные и смущенные столь неожиданным событием; но придя в себя, верховые схватились за меч, а пешие - за метательные копья и кинулись с ними на Дон Кихота, ожидавшего их совершенно спокойно; но ему, без сомнения, пришлось бы плохо, если б галерные невольники, видя, что им представляется счастливый случай получить свободу, не поспешили воспользоваться им, сломав цепь, которой они были прикованы друг к другу Общая суматоха была так велика, что стражники, то подбегавшие к галерным невольникам, ломавшим свои цепи, то бросавшиеся на Дон Кихота, который нападал на них, ничего путного не могли сделать. Санчо, со своей стороны, помог освободиться Хинесу де Пасамонте, очутившемуся первым на воле и без цепей. Он кинулся к лежавшему на земле комиссару, отобрал у него меч и ружье и, прицеливаясь то в одного, то в другого, но не стреляя ни в кого, очистил поле битвы от стражников, обратившихся в бегство как от ружья Пасамонте, так и от града камней, которыми их осыпали освободившиеся галерные невольники. Санчо был очень огорчен этой историей, потому что боялся, что бежавшие стражники сообщат о случившемся Святой эрмандаде, а она при звоне вестового колокола начнет преследовать преступников. Все это он сказал своему господину и просил его тотчас же уехать с ним отсюда и скрыться в близлежащих горах.

- Это хорошо, - сказал Дон Кихот, - но я знаю, что теперь мне надлежит делать. - И он позвал галерных невольников, которые, волнуясь и шумя, бежали по полю, обобрав донага комиссара; они все собрались кругом него, чтобы узнать, какие он даст приказания, после чего он обратился к ним со следующими словами:

- Благородным людям свойственно быть благодарными за полученное благодеяние; и один из грехов, наиболее противных Богу, - неблагодарность. Говорю это, сеньоры, потому, что вы видели и испытали на себе оказанное мною вам благодеяние. В воздаяние за него я желал бы - и такова моя воля, - чтобы вы, обремененные цепью, которую я снял с вашей шеи, немедленно отправились в путь и, дойдя до города Тобосо, явились там к сеньоре Дульсинее Тобосской и сообщили ей, что ее рыцарь - Рыцарь Печального Образа - велел передать ей свой привет и рассказать ей точка в точку все подробности этого знаменитого приключения от начала и до того, как я добыл вам желанную свободу. Сделав это, вы можете идти с миром и в добрый час, куда хотите.

Хинес де Пасамонте ответил за всех и сказал:

- То, что нам милость ваша приказывает, сеньор и освободитель наш, самая невозможная из всех невозможностей, потому что нам нельзя идти всем вместе по дорогам, а только врозь и поодиночке, каждый со своей стороны стараясь скрыться в недрах земли, чтобы не быть застигнутым Святой эрман-дадой, которая, без сомнения, будет нас

разыскивать. То, что ваша милость могла бы сделать - и следовало бы и было бы справедливо сделать, - это заменить обязательство, возложенное на нас, и дань относительно сеньоры Дульсинеи Тобосской известным количеством "Ave Maria" и "Credo", и мы охотно произнесли бы их за ваш счет, потому что это такое дело, которым можно заняться ночью и днем, во время бегства и на отдыхе, на войне и в мирное время. Но думать, чтобы мы теперь вернулись в землю Египетскую, то есть чтобы мы взяли нашу цепь и отправились по дороге в Тобосо, - значит думать, что теперь ночь, когда еще нет и десяти часов утра, и требовать этого от нас - все равно что требовать груш от вяза.

- В таком случае, - воскликнул Дон Кихот (уже вспыхнувший гневом), - я клянусь, дон сын блудницы, дон Хинесильо де Парапильо, или как вас там зовут, что пойдете вы один, поджав хвост между ногами и неся всю цепь на своих плечах.

Пассамонте, который был не очень-то терпеливого нрава (притом он уже догадался, что Дон Кихот не в здравом рассудке, так как совершил столь безумный поступок, возвратив им свободу), видя, что с ним обращаются таким образом, мигнул товарищам, и, отойдя в сторону, они стали осыпать рыцаря градом камней, так что он только и делал, что старался прикрыть себя щитом, а бедняга Росинант нимало не обращал внимания на шпоры, словно он был вылит из бронзы. Санчо спрятался за своим ослом и таким образом защитил себя от бури и града камней, разразившихся над ними обоими. Дон Кихот не мог прикрыться щитом настолько хорошо, чтобы несколько кремневых камней - сколько не знаю - не попало в него, и с такой силой, что он свалился на землю.

Едва он упал, как студент бросился к нему, снял у него с головы таз, ударил его им три или четыре раза по плечам и столько же раз стукнул тазом по земле, так что чуть не разбил его в куски. Галерные невольники сняли с рыцаря полукафтанье, которое было у него надето поверх доспехов, и сняли бы с него и чулки, если бы этому не помешали ножные его латы. У Санчо они отняли верхнее платье, оставив его в одной рубашке, и, поделив между собою завоеванную в битве добычу, разбежались, каждый в свою сторону, более озабоченные тем, чтобы укрыться от Святой эрмандады, которой они страшились, чем обременить себя цепью и идти представляться сеньоре Дульсинее Тобосской. Остались на поле сражения только осел и Росинант, Санчо и Дон Кихот. Осел - задумчивый, с опущенной головой, время от времени потрясая ушами, словно он полагал, что шквал камней, просвистевших над его головой, еще не утих; Росинант - лежа врастяжку рядом со своим господином, так как удар камня свалил и его на землю; Санчо - в одной рубашке, дрожащий от страха перед Святой эрмандадой; Дон Кихот - вне себя от гнева при мысли, что с ним так предательски обошлись те самые люди, которым он сделал столько добра.