Часть первая. Глава XXXII. в которой рассказывается о том, что случилось на постоялом дворе со спутниками Дон Кихота

Кончив изысканный свои обед, они тотчас же оседлали лошадей и мулов и, не встретив на пути ничего, о чем бы стоило рассказывать, на следующий же день прибыли на постоялый двор, наводивший такой страх и ужас на Санчо Пансу, и хотя он не желал входить туда, но не мог этого избегнуть. Хозяин и хозяйка двора, их дочь и Мариторнес, увидав Дон Кихота и Санчо, вышли к ним навстречу с изъявлениями большой радости, которые рыцарь принял с важным видом, но одобрительно, и сказал им, чтобы они приготовили ему постель получше той, на которой он в прошлый раз спал. Хозяйка на это ответила: если он лучше заплатит, чем в прошлый раз, она даст ему постель годную для принца. Дон Кихот обещал заплатить; итак, они приготовили ему сносную постель на том же чердаке, как и прошлый раз, и он тотчас же лег, потому что был очень утомлен и разбит душой и телом. Не успел он хорошенько запереть дверь, как хозяйка подбежала к цирюльнику и, схватив его за бороду, крикнула:

- Клянусь знамением креста, не дам вам больше пользоваться хвостом вместо бороды, вы должны мне вернуть мой хвост, а то мужнин валяется на полу, просто срам; я говорю о его гребне, который обыкновенно я втыкала в мой хороший хвост.

Цирюльник не желал отдавать, хотя она все сильнее тянула за свой хвост, пока лисенсиат не сказал, чтобы он отдал его, так как нет больше надобности прибегать к этой хитрости, потому что он может теперь открыться и явиться в настоящем своем виде, сказав Дон Кихоту, что, когда воры - галерные невольники - ограбили его, он спасся бегством на этот постоялый двор. Если же рыцарь спросит об оруженосце принцессы, ему скажут: она послала его вперед известить живущих в королевстве о том, что и сама она на пути туда и с нею вместе и общий их освободитель. После этого цирюльник добровольно отдал хвост хозяйке двора, и вместе с тем ей были возвращены и остальные предметы, которые она давала им для освобождения Дон Кихота.

Всех бывших на постоялом дворе поразила красота Доротеи, а также и привлекательная наружность пастуха Карденио. Священник позаботился, чтобы им принесли поесть, что найдется на постоялом дворе, и в надежде на лучшую плату хозяин поспешно приготовил им очень сносный обед. Во все это время Дон Кихот спал, и было решено не будить его, так как для него теперь сон был полезнее еды. За обедом они в присутствии хозяина, его жены, дочери, Мариторнес и всех проезжих вели разговор о странном помешательстве Дон Кихота и состоянии, в котором они его нашли. Хозяйка рассказала им, что произошло с рыцарем и погонщиком мулов на чердаке, и, оглянувшись, нет ли здесь случайно Санчо, и видя, что его нет, сообщила о подбрасывании его на одеяле, чем очень позабавила всех. Когда же священник сказал, что чтение рыцарских книг омрачило рассудок Дон Кихота, хозяин воскликнул:

- Не знаю, как это может быть, потому что, говоря по правде, насколько я понимаю, нет лучшего чтения на свете, и у меня здесь две или три подобные книги наряду с другими сочинениями, и действительно они вдохнули в меня новую жизнь, и не только в меня, но и во многих других, потому что по праздникам во время жатвы у меня собирается много жнецов, и всегда среди них есть кто-нибудь, который умеет читать. Он и берет в руки одну из этих книг, а мы - человек тридцать и более - садимся вокруг него и слушаем с великим наслаждением, предохраняющим нас от тысячи седин. По крайней мере, про себя могу сказать, что, когда я слышу о тех ужасных и бешеных ударах, которые наносят рыцари, меня берет желание поступить точно так же, и я готов был бы слушать это чтение день и ночь.

- И я того же мнения, - вставила хозяйка, - потому что никогда в доме не бывает так спокойно, как в то время, когда вы слушаете чтение: вы так углублены в него, что тогда лишь забываете браниться со мной.

- Это правда, - сказала Мариторнес, - и, ей-богу, я тоже с большим удовольствием слушаю все эти вещи, которые так занимательны; особенно же, когда рассказывают, как сеньора обнимается со своим рыцарем под апельсиновым деревом, а дуэнья, поставленная сторожить их, чуть не умирает от зависти и испуга, говорю, что все это сладко как мед.

- А вы, молодая сеньора, что вы скажете? - спросил священник, обращаясь к хозяйской дочери.

- Не знаю, клянусь жизнью, сеньор, - ответила она, - я слушаю также их чтение, и, говоря по правде, хотя и не понимаю ничего, но мне приятно слушать. Только мне нравятся не удары, доставляющие такое удовольствие моему отцу, а жалобы рыцарей, когда они в разлуке со своими дамами, и, право, иной раз я плачу от сострадания к ним.

- Значит, вы бы их утешили, милая девушка, - сказала Доротеа, - если б они плакали из-за вас.

- Не знаю, что бы я сделала, - ответила девушка, - знаю только, некоторые из сеньор такие жестокие, что рыцари называют их тиграми, львами и тысячей других отвратительных имен. И, Иисусе, не могу понять, что это за бездушные и бессовестные создания, которые, только чтобы не взглянуть на уважаемого всеми человека, допускают, чтобы он умер или сошел с ума; я не знаю также, к чему столько жеманства; если они это делают из скромности, пусть выходят за них замуж, потому что те ничего другого и не желают.

- Молчи, дитя, - сказала хозяйка,- по-видимому, ты знаешь немало об этих вещах, - а девушке не годится ни знать, ни говорить так много.

- Но этот сеньор спрашивал меня, и я не могла не ответить ему, - возразила девушка.

- Ну, хорошо, - сказал священник, - а теперь принесите мне те книги, сеньор хозяин, - я желал бы взглянуть на них.

- С удовольствием, - ответил хозяин и пошел к себе в комнату, откуда он принес старый небольшой ручной чемодан, запертый замком с цепочкой, и, открыв чемодан, он вынул из него три большие книги и несколько рукописей, написанных четким, красивым почерком. Раскрыв первую книгу, священник увидел, что это "Дон Сиронхилио Фракийский", вторая книга оказалась "Феликсмарте де Иркания", третья "История великого капитана Гонсало Эрнандеса Кордуанского вместе с жизнеописанием Диего Гарсиа де Паредес".

Как только священник прочел заглавия первых двух книг, он обратился к цирюльнику и сказал:

- Нам здесь недостает ключницы моего друга и его племянницы.

- Обойдемся и без них, - ответил цирюльник, - так как я и сам могу бросить книги во двор или в камин, а, по правде говоря, в нем пылает славный огонь.

- Как, милость ваша желает сжечь мои книги? - спросил хозяин двора.

- Только эти две, - сказал священник, - "Дона Сиронхилио" и "Феликсмарте".

- Разве книги мои, - спросил хозяин, - еретики или флегматики, что вы хотите их сжечь?

- Схизматики, хотели вы, верно, сказать, а не флегматики, - поправил его цирюльник.

- Так оно и есть, - ответил хозяин,- но если уж вы хотите сжечь какую-нибудь из книг, пусть это будет "Великий Капитан" или этот "Диего Гарсиа"; потому что я дал бы скорее сжечь сына своего, чем допустить, чтобы сожгли одну из тех двух книг.

- Брат мой, - сказал священник,- эти две книги лживы и полны нелепостей и вздоров, а книга о великом капитане истинная история и заключает в себе описание деяний Гонсало Эрнандеса Кордуанского, который за многие и великие подвиги свои заслужил быть прозванным всем светом "великим капитаном", - громкое и славное прозвище, полученное им одним. А Диего Гарсиа де Паредес был знатный рыцарь, родом из города Трухильо, в Эстремадуре, очень доблестный воин, отличавшийся такой природной физической силой, что одним пальцем останавливал мельничное колесо на всем ходу; и, стоя с боевым палашом в руке при входе на мост, он задержал целое бесчисленное войско, не давая перейти ему через мост, и совершил еще и другие тому подобные дела, так что, если б он не сам их рассказал и не описал со скромностью рыцаря и летописца собственных своих подвигов, а написал бы о них кто-нибудь другой, свободный и беспристрастный, они заставили бы забыть подвиги Гектора, Ахилла и Роланда.

- Скажите-ка об этом моему отцу! - объявил хозяин. - Нашли чему удивляться - остановить мельничное колесо! Клянусь Богом, милости вашей следовало бы прочесть то, что я читал о Феликсмарте де Иркания, который одним ударом меча рассек пополам пять великанов, точно они были сделаны из бобов, подобно маленьким монашкам, которыми забавляются дети {Намек на забаву детей тех времен, которые рассекали бобовый стручок таким образом, что часть его свешивалась, наподобие монашеского клобука, а из другой выходило нечто вроде головы монаха.}; а в другой раз он напал на могучую и многочисленную армию, состоявшую из более чем миллиона шестисот тысяч солдат, вооруженных с ног до головы, и всех их обратил в бегство, как стадо баранов. И что скажете вы о добрейшем Сиронхилио Фракийском, который был такой доблестный и мужественный, как это видно из книги о нем, где рассказывается, что, когда однажды он плыл по реке, из глубины воды показался огненный змей; а он, увидав его, бросился к нему, сел верхом на его чешуйчатых плечах и обеими руками зажал ему горло с такою силой, что змей, боясь быть задушенным, не нашел другого средства для своего спасения, как опуститься на дно реки, увлекая за собою рыцаря, который ни за что не хотел выпустить его. И когда они очутились на дне реки, рыцарь увидел себя в таких прекрасных дворцах и садах, что чудо, и тотчас же змей обратился в древнего старика, наговорившего ему таких вещей, каких никто никогда еще не слышал. Поверьте, сеньор, если бы вы услышали это, вы сошли бы с ума от удовольствия; и две фиги за вашего великого капитана и за этого Диего Гарсиа, о котором вы говорите.

Услыхав это, Доротеа сказала потихоньку Карденио:

- Немногого недостает нашему хозяину, чтобы он явился под пару Дон Кихоту.

- И мне это тоже кажется, - ответил Карденио, - так как, судя по его словам, он уверен, что все, о чем рассказывается в его книгах, действительно случилось, точь-в-точь, как в них описано, и разубедить его, что это не так, не удалось бы даже босоногим монахам.

- Заметьте, брат, - заговорил снова священник, - что никогда не было ни Феликсмарте, ни дона Сиронхилио Фракийского, ни других подобных им рыцарей, о которых повествуется в рыцарских книгах, так как все в них лишь выдумка и измышление праздных умов, сочинявших такие книги с целью, на которую вы указали, именно для времяпровождения, как это и делают, читая, ваши жнецы, потому что, клянусь вам, на самом деле никогда на свете не было таких рыцарей и никогда в мире не случалось таких подвигов и нелепостей.

- Этою костью подманивайте другую собаку, - ответил хозяин, - думаете ли вы, что я не сумею сосчитать до пяти и не знаю, где мне жмет башмак? Пусть ваша милость не старается кормить меня кашкой, потому что, клянусь Богом, я вовсе не младенец. Нечего сказать, выдумала милость ваша уверять меня, будто все, что говорится в тех хороших книгах,- нелепость и ложь, когда они напечатаны с разрешения господ членов королевского совета, а это не такого рода люди, которые позволили бы печатать сплошную кипу лжи и столько сражений и очарований, от которых можно лишиться рассудка.

- Я уже говорил вам, друг, - ответил священник, - что это делается для развлечения праздных наших мыслей; и подобно тому, как в благоустроенных государствах дозволяется игра в шахматы, в мяч и в бильярд {Juegos de pelota y da trucos - игры не совсем тождественные, но имеющие сходство с игрой в мяч и на бильярде.}, чтобы занять тех, которые не хотят, не должны или не могут работать, точно также дозволяют печатать и издавать подобного рода книги в уверенности - как оно на самом деле и есть, - что никто не может быть столь невежественным, чтобы принять какую-либо из этих книг за истинную историю. И если бы теперь мне было бы дозволено и мои слушатели желали бы этого, я многое мог бы сказать по поводу того, что должны заключать в себе рыцарские книги, чтобы считаться хорошими и доставить пользу, а иным, быть может, даже и удовольствие. Но надеюсь, настанет время, когда мне можно будет сообщить мое мнение лицу, которое будет в состоянии помочь делу. А пока, сеньор хозяин, верьте тому, что я вам сказал; возьмите ваши книги, решайте сами, что в них ложь, что истина, и пусть они пойдут вам на пользу; дай только бог, чтобы вы не захромали на ту же ногу, на которую хромает ваш гость Дон Кихот!

- Ну уж нет, - ответил хозяин, - я не буду таким безумным, чтобы сделаться странствующим рыцарем, ведь я хорошо вижу, что теперь не в обычае то, что было обычаем в те времена, когда, как говорят, эти знаменитые рыцари странствовали по свету.

Среди этого разговора Санчо вошел в комнату и очень смутился и призадумался, услышав, что странствующие рыцари теперь уже не в обычае и все рыцарские книги нелепость и ложь; он вознамерился в сердце своем дождаться, чем кончится путешествие, и если оно не окажется столь счастливым, как он надеялся, в таком случае он бросит своего господина и вернется к жене и детям и к обычным своим занятиям.

Хозяин собрался унести свой чемоданчик и книги, но священник остановил его, говоря:

- Подождите, я хотел бы посмотреть, что это за бумаги, написанные таким хорошим почерком?

Хозяин вынул их и дал на просмотр священнику, который увидел, что рукопись состоит из восьми исписанных листов и на первой странице проставлено крупными буквами заглавие: "Повесть о Безрассудно-любопытном". Священник прочел про себя три или четыре строки и сказал:

- Право, заглавие этой повести кажется мне недурным, и мне пришла охота прочесть ее всю.

На это хозяин двора ответил:

- Ваше преподобие хорошо сделает, прочитав ее, так как я должен вам сказать, что некоторым проезжим, читавшим ее здесь, она доставила большое удовольствие, и они настойчиво просили ее у меня, но я не дал, рассчитывая возвратить ее тому, кто оставил здесь забытый им чемоданчик с этими книгами и бумагами, так как может случиться, что собственник их когда-нибудь вернется сюда. И хотя я знаю, что буду скучать без этих книг, но, клянусь честью, я возвращу их, потому что, пусть я и содержатель постоялого двора, но все же я христианин.

- Вы вполне правы, друг мой, - сказал священник, - тем не менее позвольте мне списать эту повесть, если она мне понравится.

- С величайшей охотой, - ответил хозяин.

Пока они так вдвоем разговаривали, Карденио взял повесть и стал читать ее; она понравилась ему так же, как и священнику, и он попросил его прочесть ее вслух, чтобы все могли слышать.

- Я бы прочел ее - сказал священник, - но не лучше ли употребить время на сон, чем на чтение.

- Для меня, - объявила Доротеа,- было бы достаточным отдыхом провести время, слушая чтение какого-нибудь рассказа, потому что я еще слишком взволнована, чтобы заснуть, хотя бы и настала для этого пора.

- В таком случае, - сказал священник, - я прочту повесть хотя бы из одного лишь любопытства, а может быть, она доставит нам и удовольствие.

Маэсе Николас попросил его о том же, также как и Санчо. Увидав это и приняв во внимание, что он доставит всем им удовольствие и сам его получит, священник сказал:

- Если это так, слушайте все внимательно, потому что повесть начинается следующим образом.