Часть первая. Глава XVI. О том, что случилось с остроумно-изобретательным идальго на постоялом дворе, который он принял за замок

Хозяин двора, увидав Дон Кихота, лежащим поперек седла, спросил Санчо: чем этот человек болен? Санчо ответил, что он не болен, а только упал со скалы и немного ушиб себе ребра. У хозяина была жена, непохожая на других женщин своей профессии, потому что она от природы была сострадательна и принимала к сердцу беды ближнего. Итак, она тотчас же поспешила на помощь к Дон Кихоту и велела и дочери своей, молоденькой и хорошенькой девушке, помогать ей ухаживать за приезжим. На том же постоялом дворе служила также девушка-астурийка, с широким лицом, плоским затылком, коротким носом, на один глаз кривая, и другой был у нее не совсем здоров. Правда, изящество фигуры и роста вознаграждали за все эти недостатки, а именно: в ней, считая с головы до пят, не было целых семи четвертей, и ее плечи, несколько ее обременявшие, вынуждали ее смотреть вниз, на землю, больше, чем она того желала бы. Итак, эта миловидная девушка явилась на подмогу хозяйской дочери, и вдвоем они устроили Дон Кихоту очень скверную постель на чердаке, по явным признакам служившем в былое время долгие годы помещением для хранения соломы. Тут же ночевал и погонщик мулов, постель которого находилась не очень далеко от постели Дон Кихота. И хотя она и была устроена из седел и попон мулов, но имела большие преимущества перед постелью Дон Кихота, состоявшей из четырех шероховатых досок, лежавших на двух не очень-то ровных чурбанах; из тюфяка, такого тонкого, что он имел вид стеганого одеяла, наполненного комками, которые - если б через несколько имевшихся в тюфяке дыр не видно было, что они из шерсти, - по твердости можно было бы на ощупь принять за кремни; из двух кожаных простынь и шерстяного одеяла, в котором - если б захотеть - можно было бы сосчитать все нитки до единой. В эту-то проклятую постель лег Дон Кихот, и тотчас же хозяйка с дочерью обложили его пластырями с головы до ног, причем им светила Мариторнес, - так звали служанку-астурийку. А когда хозяйка, обкладывая рыцаря пластырями, увидела на теле у него во многих местах синяки, она сказала, что это скорее похоже на следы от ударов, чем на следы от падения.

- Нет, это не удары, - сказал Санчо, - а у скалы было много углов и выступов, и каждый из них оставил свой синяк. - Затем он добавил: - Прошу вас, милость ваша, сеньора, сберегите немного этой пакли, так как найдется еще кое-кто, кому она понадобится, потому что и у меня болит немного поясница.

- Значит, и вы упали со скалы? - спросила хозяйка.

- Я не упал, - ответил Санчо Панса, - но от внезапного испуга, когда я увидел, что мой господин падает, у меня так заболело тело, что мне кажется, будто мне надавали тысячи палочных ударов.

- Это бывает, - сказала хозяйская дочь, - мне не раз случалось видеть во сне, что я падаю с высокой башни и никак не могу достигнуть земли; а когда потом я просыпалась, то чувствовала себя такой помятой и разбитой, точно я в самом деле упала.

- Загвоздка-то в том,- ответил Санчо Панса, - что вовсе не во сне, а даже более наяву, чем теперь, у меня оказалось немногим менее синяков на теле, чем у господина моего Дон Кихота.

- Как зовут этого кабальеро? - спросила астурийка Мариторнес.

- Дон Кихотом Ламанчским, - ответил Санчо Панса. - Он странствующий рыцарь и один из самых лучших и самых храбрых, когда-либо бывших на свете.

- Что такое странствующий рыцарь? - спросила служанка.

- Вы еще так мало прожили на свете, что этого не знаете? - сказал Санчо Панса. - Так слушайте же, сестра моя: странствующий рыцарь - тот, кто в мгновение ока видит себя и избитым, и императором. Сегодня он самое несчастное и нуждающееся создание в мире, а завтра у него две или три королевские короны для подарка своему оруженосцу.

- Как же это вы, - спросила хозяйка, - состоя на службе у такого превосходного сеньора, по-видимому, не владеете даже и графством?

- Не время еще, - ответил Санчо,- всего лишь месяц, что мы отправились в поиски за приключениями, и нам не встретилось ни одного, которое заслуживало бы этого названия, а подчас бывает так, что ищешь одну вещь, а находишь другую. Но, право, если господин мой Дон Кихот выздоровеет от этих ран или от этого падения, а также и я не окажусь изувеченным от них, я не променяю моих надежд на самый громкий титул в Испании.

Дон Кихот очень внимательно прислушивался ко всему этому разговору, и, приподнявшись на постели, насколько мог, он взял хозяйку за руку и сказал:

- Поверьте мне, прекрасная сеньора, вы можете почитать себя счастливой, что приняли в этом вашем замке личность, подобную мне; и если я не восхваляю себя, то лишь только потому, что принято говорить: самовосхваление унижает; но мой оруженосец объяснит вам, кто я такой. Я же скажу лишь одно, что сохраню навсегда в памяти оказанную мне вами услугу и останусь вам за нее благодарен всю мою жизнь. И если бы высшим небесам не было угодно, чтобы любовь меня так покорила и так подчинила своим законам и прекрасным очам той неблагодарной, имя которой я шепчу про себя, очи очаровательной вашей дочери сделались бы властелинами моей свободы.

Хозяйка, дочь ее и добрая Мариторнес были смущены, слушая слова странствующего рыцаря, и столько же поняли из них, как если б он говорил по-гречески, хотя и догадались, что вся речь его клонилась лишь к любезностям и благодарностям. Но так как они не привыкли к подобного рода речам, то смотрели друг на друга и удивлялись, и он показался им совсем другим человеком, чем те, каких они обыкновенно встречали. Поблагодарив его на трактирном обиходном языке за его любезность, хозяйка с дочерью ушли, астурийка же Мариторнес принялась лечить Санчо, который не меньше нуждался в этом, чем его господин. Еще раньше погонщик мулов сговорился с Мариторнес скоротать вместе с нею эту ночь, и она дала ему слово, как только улягутся постояльцы и заснут хозяева, прийти к нему и подчиниться всем его желаниям. А об этой доброй девушке передают, будто, когда она давала подобного рода обещания, еще не было случая, чтобы она их не сдерживала, хотя бы дала их в лесу и без свидетелей, потому что она очень гордилась своим дворянством {Сервантес смеется здесь над слабостью, присущей астурийцам, - хвастать своим дворянством и знатностью рода. В качестве потомков чистокровных готов, которые вновь отвоевали Испанию у мавров, астурийцы претендуют на особую чистоту происхождения.} и не считала для себя унизительным служить на постоялом дворе, так как, говорила она, лишь несчастия и плохие обстоятельства довели ее до такого положения.

Жесткая, узкая, жалкая и предательская постель Дон Кихота стояла первая среди звездного, как небо, чердака, а рядом с нею Санчо устроил себе постель, состоявшую лишь из камышовой циновки и одеяла, скорей похожего на реденький холст, чем на шерстяную ткань. За этими двумя постелями виднелась постель погонщика мулов, устроенная, как уже было сказано, из вьючных седел и попон его двух лучших мулов, а было их у него целых двенадцать, и все такие откормленные, видные и красивые, так как он принадлежал к числу богатых погонщиков из Аревало {Аревало - город в Старой Кастилии, на полдороге между Вальядолидом и Авила.}, судя по словам автора этой истории, который о нем особо упоминает, потому что очень хорошо знал его и даже, как некоторые утверждают, был ему несколько сродни {В те времена погонщики мулов были большею частью мавры.}. Кроме того, Сид Амет бен-Енхели был крайне добросовестным историком, что ясно видно из переданных нами обстоятельств, которых, несмотря на их незначительность и ничтожность, он не пожелал обойти молчанием; это могло бы служить примером серьезным историкам, передающим нам о событиях так кратко и сжато, что они едва мажут ими по губам, оставляя - вследствие небрежности, злобы или невежества - все наиболее существенное на дне чернильницы. Да здравствует тысячу раз автор "Табланта де Рикамонте" и автор той другой книги, в которой рассказывается о подвигах графа Томильяса: как точно и подробно они все там описывают!

Итак, я говорю, что погонщик, осмотрев своих мулов и задав им вторичную порцию корма, растянулся на вьючных седлах и стал поджидать свою всегда исполнительную Мариторнес. Санчо был уже весь обложен пластырями и лежал в постели; хотя он и старался заснуть, но этому препятствовала боль в ребрах; Дон Кихот также с болью в ребрах лежал с открытыми, как у зайца, глазами. Весь постоялый двор был погружен в безмолвие, и нигде не было видно света, за исключением лишь того, который исходил от лампы, висевшей посреди галереи. Эта удивительная тишина и привычка рыцаря неотступно вспоминать о событиях, рассказываемых на каждом шагу в книгах - виновниках его несчастий, - зародили в его голове одну из самых странных нелепостей, какие только можно выдумать, именно: он вообразил, что приехал в знаменитый замок (потому что, как уже было сказано, все постоялые дворы, где он останавливался, казались ему замками) и что дочь хозяина постоялого двора - дочь владельца замка, которая, побежденная его изяществом, влюбилась в него и обещала тайком от родителей прийти к нему этою ночью полежать с ним в постели. Считая всю эту им самим созданную химеру за действительность и истину, он стал тревожиться и думать об опасности, грозившей его добродетели, и в душе своей твердо решил не изменять сеньоре Дульсинее Тобосской, хотя бы перед ним предстала сама королева Хинебра с дуэньей своей Кинтаньоною.

Пока он был углублен в эти нелепые мечтания, настало время и пробил час (злополучный для него) прихода Мариторнес. Босиком, в одной рубашке, с волосами, подобранными в сетку из бумазеи, она осторожными, тихими шагами вошла в комнату, где помещались все трое, пробираясь к погонщику. Но едва она переступила порог, как Дон Кихот услышал ее шаги и, поднявшись на постели, несмотря на свои пластыри и боль в боках, открыл объятья, чтобы принять в них красавицу астурийку, которая, крадучись и молча, протягивая вперед руки, искала ощупью своего возлюбленного. Она встретила объятья Дон Кихота; он крепко схватил ее за кисть руки и, привлекая к себе ее, не смевшую выговорить ни слова, посадил на постель. Тотчас же дотронулся он до ее рубашки, и, хотя она была сделана из самого грубого мешочного холста, дерюга эта показалась ему тончайшим, мягким сендалем {Cendal (исп.) - очень тонкая материя, нечто вроде шелковой тафты.}. Кисти рук Мариторнес были украшены несколькими нитками стеклянных бус, но ему эти бусы казались драгоценнейшим жемчугом Востока. Ее волосы, смахивающие в некотором роде на конскую гриву, он принял за нити сверкающего арабского золота, блеск которого затмевал даже блеск самого солнца. А дыхание ее, несомненно отдававшее перепрелым мясом и салатом, съеденным ею накануне, казалось ему нежным и благоухающим ароматом, источаемым ее устами. Словом, он разрисовал ее в своем воображении в том самом виде и по тому образцу, как он читал в своих книгах о другой принцессе, которая, побежденная любовью, явилась во всех вышеупомянутых украшениях навестить тяжелораненого рыцаря, покорившего ее сердце. И так велико было ослепление бедного идальго, что ни прикосновение, ни дыхание, ни другие вещи, имевшиеся у доброй девушки и которые могли бы нагнать тошноту на всякого, кто не был погонщиком мулов, не в состоянии были вывести его из заблуждения. Напротив того, ему казалось, что он держит в своих объятиях богиню красоты, и, прижав ее крепко к себе, он заговорил тихим и нежным голосом:

- Желал бы я быть в состоянии, прекрасная и знатная сеньора, отплатить, как должно, вам за высокую милость, которую вы мне оказали зрелищем величайшей вашей красоты. Но судьба, без устали преследующая добрых, бросила меня на эту постель, где я лежу до того измятый и разбитый, что при всем моем желании мне было бы невозможно согласовать мою волю с вашей, и тем более, что к этой невозможности присоединяется еще другая, более значительная: верность, обещанная мною несравненной Дульсинее Тобосской, единственной повелительнице самых сокровенных моих помыслов. Если б не все эти препятствия, я не был бы столь тупоумным рыцарем, чтобы не воспользоваться счастливым случаем, предложенным мне безграничной вашей добротой.

Мариторнес была в страшной тревоге, и ее ударило в пот, когда она увидела, что Дон Кихот так крепко держит ее; не понимая и не обращая внимания на то, что он ей говорил, она молча старалась вырваться из его рук. Что же касается почтенного погонщика мулов, которому тоже не давали заснуть его греховные помыслы, он тотчас же заметил свою любезную, лишь только она переступила порог, и стал внимательно прислушиваться ко всему, что говорил Дон Кихот; загоревшись ревностью оттого, что астурийка нарушила в угоду другому данное ему обещание, он пододвинулся ближе к постели Дон Кихота и, притаившись, ждал, чем кончатся эти речи, из которых он ничего не понял. Но когда он увидел, что девушка старается вырваться, а Дон Кихот насильно удерживает ее, - эта шутка ему не понравилась, и, широко размахнувшись, он так сильно ударил кулаком по узким челюстям влюбленного рыцаря, что у того мигом весь рот наполнился кровью. Однако, не довольствуясь этим, погонщик вскочил на грудь Дон Кихота и, пройдясь по ней быстрой рысью, помял ему все ребра. Постель, и без того слабо державшаяся на шатких подпорках, не могла выдержать еще тяжесть погонщика и грохнула на пол. От сильного треска проснулся хозяин и тотчас же подумал, что, должно быть, это штуки Мариторнес, так как она не откликнулась на его громкий зов. С этим подозрением он встал, зажег лампу и пошел по тому направлению, откуда услышал шум. Видя, что хозяин идет и что он в страшном гневе, служанка от страха и смущения залезла в постель еще спавшего Санчо Пансы и там свернулась в клубок. Войдя в комнату, хозяин крикнул:

- Где ты, непотребная женщина? Наверное, это все твои шашни?

Тут как раз проснулся Санчо и, чувствуя тяжесть, лежавшую у него чуть ли не на груди, подумал, что с ним кошмар, и стал махать во все стороны кулаками; многие из его ударов попали в Мариторнес, которая от боли, позабыв всякий стыд, принялась давать ему такую хорошую сдачу, что, против его желания, спугнула с него всякий сон. Чувствуя, что его бьют, и не зная, кто это делает, он, как мог, поднялся, схватил Мариторнес, и между ними началась самая рьяная и забавная в мире схватка. Когда же погонщик при свете зажженной лампы, которую хозяин держал в руках, увидел, как плохо приходится его даме, он, оставив Дон Кихота, поспешил оказать ей помощь. И хозяин тоже бросился к ней, но уже с другим намерением: хорошенько проучить ее, потому что он не сомневался, что она одна причина всей этой кутерьмы. И как говорится в присло-вице: кошка к крысе, крыса к веревке, веревка к палке, - так и погонщик колотил Санчо, Санчо - служанку, служанка - его, хозяин - служанку, и все они действовали так быстро и рьяно, что не давали себе ни минуты отдыха. В довершение всего лампа в руках хозяина погасла, и, очутившись в темноте, они так беспощадно обрабатывали друг друга, что куда попадал удар кулака, там не оставалось живого места. Случайно на постоялом дворе ночевал куадрильеро {Член эрмандады, т. е. братства.} из состава членов так называемой Старой толедской эрмандады {Называлась она Старой эрмандадой, потому что была учреждена в XIII в., а также и в отличие от Новой эрмандады, учрежденной в правление Фердинанда и Изабеллы.}. Он тоже услышал необычайный шум сражения, схватил свой жезл и жестяной ларчик с удостоверением своей должности, и в темноте войдя в комнату, крикнул:

- Остановитесь во имя правосудия, остановитесь во имя Святой эрмандады.

Первый, на которого он наткнулся, был избитый Дон Кихот, лежавший на рухнувшей постели лицом кверху, в полном беспамятстве. Схватив его ощупью за бороду, куадрильеро не переставал кричать:

- На помощь правосудию!

Но заметив, что тот, кого он держит, не двигается и не шевелится, он подумал, что он мертвый и что остальные, бывшие в комнате, его убийцы. Побуждаемый этим подозрением, он закричал еще громче:

- Заприте ворота постоялого двора и не выпускайте никого! Здесь убили человека.

Этот крик всполошил всех: услыхав его, каждый участник сражения поспешил покинуть поле битвы. Хозяин удалился к себе в комнату, погонщик мулов - к своим попонам, служанка - в свою каморку, и только несчастный Дон Кихот и Санчо не могли двинуться с места. Между тем куадрильеро, выпустив из рук бороду {Из этого видно, что Дон Кихот, как и Санчо, носили бороду; обычай, бывший в те времена в общем употреблении в Испании, а между тем большинство художников, иллюстрировавших великое произведение Сервантеса, изображали рыцаря и его оруженосца без бороды.} Дон Кихота, пошел за огнем, чтобы разыскать и арестовать виновников приключения. Но он не нашел огня, так как хозяин, удалившись в свою комнату, нарочно потушил ночник, и потому куадрильеро был вынужден отправиться к очагу, где, потратив много времени и труда, ему наконец удалось засветить лампу.