Часть первая. Глава XX. О невиданном и неслыханном приключении, доведенном до конца храбрым Дон Кихотом Ламанчским с меньшей опасностью, чем приключение, совершенное кем-либо из других прославленных на свете рыцарей

Без сомнения, сеньор мои,- и эта трава служит тому доказательством, - здесь поблизости должен быть источник или ручеек, освежающий этот луг, и потому было бы хорошо нам пройти немного дальше и отыскать место, где можно будет утолить ужасную жажду, терзающую нас, и которая, несомненно, мучительнее голода.

Совет этот понравился Дон Кихоту, и он взял за повод Росинанта, а Санчо взял за недоуздок осла, предварительно навьючив на него остатки ужина, и оба они начали ощупью подниматься по лугу вверх, так как ночная темнота мешала им что-либо видеть. Но не прошли они и двухсот шагов, как до слуха их донесся сильный шум воды, словно свергавшейся с высоких и крутых скал. Этот шум чрезвычайно обрадовал их; когда же они остановились, чтобы прислушаться, с какой стороны он раздается, до их ушей внезапно донесся грохот другого рода, который уничтожил их радость по поводу найденной воды, и особенно радость Санчо, потому что он по природе был малодушен и труслив. Они услышали, говорю я, какие-то мерно раздававшиеся удары, смешанные с бряцанием железа и цепей, и все это, сопровождаемое страшным грохотом вод, низвергавшихся со скал, наполнило бы ужасом любое сердце, исключая лишь сердце Дон Кихота.

Кругом, как было сказано, стояла непроглядная ночь, и наши искатели приключений очутились под высокими деревьями, листва которых, колеблемая легким ветерком, издавала какой-то глухой, зловещий шелест, так что темнота, пустынная местность, шум вод и шелест листьев - все вместе наводило страх и ужас, и тем более когда они убедились, что и удары не умолкают, и ветер не перестает дуть, и утро не занимается, и в довершение всего местность, в которой они находятся, совершенно незнакома им.

Но Дон Кихот, подбодряемый своим неустрашимым сердцем, вскочил на Росинанта, надел на руку щит и, подняв копье, сказал:

- Санчо, друг! Ты должен знать, что я - по велению небес - родился в этот наш железный век, чтобы воскресить в нем так называемый золотой век. Я тот, для кого предназначены опасности, великие дела и подвиги; я тот, говорю еще раз, которому суждено воскресить рыцарей Круглого стола, двенадцать пэров Франции и девять мужей Славы; тот, который заставит забыть Платиров, Таблантов, Одивантов и Тирантов, Белианисов и Фебов со всей толпой странствующих рыцарей минувших времен, совершив в этот наш век столь небывалые чудеса храбрости и изумительные подвиги, от которых померкнут все самые блестящие деяния, совершенные ими. Заметь хорошенько, верный и преданный оруженосец, темноту этой ночи, странную ее тишину, глухой и смутный шелест деревьев, ужасающий рев воды, которую мы искали и которая словно низвергается и стремительно выбрасывается с высоких гор луны, вслушайся в эти неперестающие мерные удары, что нам терзают и ранят слух, - всех этих явлений вместе взятых и каждого из них в отдельности было бы достаточно, чтобы вселить страх, испуг и ужас в грудь самого Марса, а тем более того, кто не привык к подобного рода событиям и приключениям. Но все, что я сейчас описал тебе, пробуждает и зажигает во мне отвагу, и сердце мое так и бьется в груди от желания идти навстречу страшному этому приключению, какой бы опасностью оно ни угрожало. Итак, Санчо, подтяни немного подпруги Росинанта, и да хранит тебя бог. Ожидай меня здесь не более трех суток и, если я в течение этого времени не вернусь, отправляйся к нам в село, а оттуда - чтобы сделать мне удовольствие и оказать мне услугу - съезди в Тобосо и передай там несравненной моей сеньоре Дульсинее, что плененный ею рыцарь погиб, совершая подвиги, которые сделали бы его достойным называться ее поклонником.

Когда Санчо услыхал эти слова своего господина, растроганный донельзя, он заплакал и сказал:

- Не знаю, сеньор, зачем ваша милость желает идти навстречу столь ужасному приключению. Теперь ночь; здесь никто нас не видит, мы легко можем свернуть с дороги и укрыться от опасности, хотя бы нам не пришлось пить целых три дня; а так как некому нас видеть, то некому будет и обзывать нас трусами. Притом же я часто слышал, как сельский наш священник (с которым ваша милость хорошо знакома) в своих проповедях говорил, что тот, кто ищет опасности, от нее погибает; поэтому нехорошо искушать Бога и предпринимать столь ужасающее дело, спастись от которого можно только благодаря чуду. Довольствуйтесь тем, что небо уже сделало для вашей милости, избавив вас от того, чему я подвергся, от подкидывания на одеяле, и допустив вас выйти победителем, свободным и невредимым, над столь многими врагами, которые сопровождали покойника. И если все это не тронет и не смягчит жестокое ваше сердце, пусть его тронет мысль и уверенность, что, едва ваша милость удалится, я со страху отдам мою душу тому, кто захочет ее взять. Я покинул свою родину, оставил жену и детей, чтобы служить вашей милости, в полной уверенности, что улучшу, а не ухудшу свои обстоятельства. Но подобно тому как алчность прорывает мешок, она сгубила и мои надежды, потому что, как раз когда они были особенно ярки и я был уверен, что наконец получу злополучный, проклятый остров, который ваша милость столько раз мне обещала, - я вижу, что взамен этой награды вы хотите бросить меня теперь одного в местности, столь отдаленной от всякого сношения с людьми. Ради единого бога, сеньор мой, не наносите мне такой обиды. И если уже милость ваша не желает вовсе отказаться от задуманного ею подвига, по крайней мере, отложите его хоть до утра, так как, судя по приметам, которые я узнал, когда был пастухом, до рассвета осталось, может быть, менее трех часов, потому что отверстие Рога {Bocina (исп.) - Охотничий Рог, так называли в те времена в Испании созвездие Малой Медведицы. Пастухи определяли часы ночи по прохождению Полярной звезды, изображающей отверстие Рога.} стоит над головой, а полночь оно показывает на линии левой руки.

- Как можешь ты, Санчо, - спросил Дон Кихот, - видеть, где эта линия, или это отверстие, или голова, о которой ты говоришь, если ночь такая темная, что на всем небе не видать ни одной звезды.

- Это верно, - сказал Санчо, - но у страха много глаз, и он видит вещи под землей, а тем более на небе; впрочем, и без того нетрудно догадаться, что до рассвета уже недалеко.

- Далеко или недалеко, - ответил Дон Кихот, - но да не будет сказано про меня ни теперь и ни в какое время, что слезы и просьбы отклонили меня сделать то, что в качестве рыцаря я должен был сделать. Поэтому прошу тебя, Санчо, замолчи, так как Бог, вложивший мне в душу решимость подвергнуть себя теперь этому неслыханному и столь ужасному приключению, позаботится о моей безопасности и утешит тебя в твоей печали. Теперь тебе предстоит лишь одно: хорошенько подтянуть подпруги Росинанта и оставаться здесь, так как я скоро вернусь, живой или мертвый.

Когда Санчо увидел, что это окончательное решение его господина и убедился, как мало на него действуют слезы, советы и просьбы, он задумал прибегнуть к хитрости, чтобы заставить его дождаться рассвета, если возможно. Поэтому, пока он подтягивал подпругу лошади, он неслышно и незаметно недоуздком осла связал обе ноги Росинанта, так что, когда Дон Кихот захотел ехать, он не мог этого сделать оттого, что конь не был в состоянии двинуться иначе как только прыжками. Увидев, как хорошо ему удалась эта хитрость, Санчо сказал:

- Вот, сеньор, небо, тронутое моими слезами и мольбами, устроило так, что Росинант не может двинуться с места. Если же вы захотели бы упорствовать, понукать и бить лошадь, это значило бы гневить судьбу и, как говорится, идти против рожна.

Дон Кихот был в отчаянии, но чем больше он пришпоривал Росинанта, тем менее тот двигался с места. Нимало не подозревая, что у лошади связаны ноги, Дон Кихот счел тогда за лучшее успокоиться и ждать, или чтобы рассвело, или чтобы Росинант начал двигаться, и, вполне уверенный, что случившееся происходит от чего-либо другого, а не от хитрости Санчо, он сказал ему:

- Раз это так, Санчо, что Росинант не может двигаться, я согласен ждать здесь, пока нам улыбнется утро, хотя я чуть не плачу оттого, что оно так медлит показаться.

- Плакать незачем, - возразил Санчо, - так как я буду забавлять вашу милость, рассказывая вам сказки до самого утра, если только вы не пожелаете слезть с коня и уснуть на зеленой траве по обычаю странствующих рыцарей, чтобы чувствовать себя свежим и бодрым, когда займется день и настанет время идти навстречу ожидающему вас столь неслыханному и ужасному приключению.

- Кому это ты говоришь, чтобы слезть с коня или уснуть? - сказал Дон Кихот. - Разве я из тех рыцарей, которые ищут отдыха среди опасностей? Спи ты, родившийся для того, чтобы спать, или делай, что хочешь, я же буду делать то, что более всего соответствует моему призванию.

- Не сердитесь, ваша милость сеньор мой, - ответил Санчо, - я сказал это не подумавши. - И подойдя к Дон Кихоту, он положил одну руку на переднюю луку седла, а другую - на задний арчак, так что обнял левое бедро своего господина, не смея отойти от него ни на палец, так велик был его страх перед ударами, которые все еще мерно раздавались один за другим. Дон Кихот просил Санчо рассказать ему какую-нибудь историю, чтобы развлечь его, как он обещал. На это Санчо ответил, что сделал бы это, если б не страх, наводимый на него шумом, который он слышит. - Тем не менее,- продолжал он, - я приложу все усилия рассказать вам такую историю, что, если мне удастся ее рассказать и меня не прервут, она окажется лучшей из всех историй. Слушайте же внимательно, ваша милость, потому что я начинаю.

Было то, что было, и пусть добро достается всем, а зло тому, кто его ищет; и заметьте, ваша милость, сеньор мой, что начало сказок, как их говорили в старину, было не таким, как кому вздумается, потому что это было изречение Катона Сонсорино {Санчо говорит "Caton Zonzorino", желая сказать "Caton el Censorino", или Катон Цензор, изречения которого были в то время в большом ходу как среди ученых, так и неученых.} римского, гласившее: а зло тому, кто его ищет, и это так же под стать здесь, как кольцо к пальцу, имея в виду, чтобы ваша милость оставалась спокойной и не отправлялась куда-либо искать зло и мы бы повернули на другую дорогу, так как никто не принуждает нас продолжать путь, где столько ужасов ожидает нас.

- Продолжай свой рассказ, Санчо,- сказал Дон Кихот, - и предоставь мне заботиться, по какой дороге нам ехать.

- Итак, я говорю, - снова начал Санчо, - что в одном из местечек Эстрамадуры жил-был пастух, или, надо бы сказать, козопас; каковой пастух, или козопас, как говорится в моей истории, назывался Лопе Руис, и этот Лопе Руис был влюблен в пастушку, которую звали Торральва, а пастушка по имени Торральва была дочерью богатого владельца стада, богатый же владелец стада...

- Если ты, Санчо, будешь продолжать рассказывать таким образом, повторяя каждое слово по два раза, ты не кончишь свой рассказ и в два дня... Говори же связно и рассказывай как разумный человек или уж лучше ничего не говори.

- Таким же образом, как я рассказываю, - ответил Санчо, - рассказывают у нас на селе все сказки, и я не умею рассказывать их иначе, и нехорошо с вашей стороны, сеньор, что вы требуете от меня, чтобы я вводил новые обычаи.

- Рассказывай, как знаешь, - согласился Дон Кихот, - и продолжай, раз судьбе угодно, чтобы я слушал тебя...

- Итак, сеньор души моей, - сказал снова Санчо, - этот пастух, как я уже говорил, был влюблен в пастушку Торральву, девушку здоровенную и строптивую, которая к тому же немного смахивала на мужчину, потому что у нее были небольшие усики, право, я ее как сейчас вижу перед собою.

- Значит, ты ее знал? - спросил Дон Кихот.

- Нет, я не знал ее, - ответил Санчо, - но тот, кто рассказывал мне эту сказку, говорил, что в ней до того все истинно и правдиво, что когда я буду рассказывать ее другим, то могу уверять и клясться, что видел все собственными своими глазами. Итак, в то время как дни шли и уходили, черт, который не спит и все путает, устроил так, что любовь пастуха к пастушке обратилась в отвращение и злобу, а причиной тому, как говорят злые языки, было достаточное количество ревности, возбужденной в нем такого рода ее поступками, которые переходили меру и граничили с недозволенным; всего этого накопилось столько, что пастух с того времени возненавидел ее и, чтобы не встречаться с нею, решил покинуть ту местность и идти туда, где его глаза никогда не увидят ее. Лишь только Торральва убедилась, что Лопе пренебрегает ею, тотчас же она полюбила его так сильно, как никогда прежде не любила.

- Это прирожденное женщинам свойство, - сказал Дон Кихот, - пренебрегать теми, кто их любит, и любить тех, кто их ненавидит. Продолжай, Санчо.

- Случилось так, - сказал Санчо,- что пастух привел в исполнение свое намерение. Он собрал всех своих коз и погнал их по полям Эстрамадуры, имея в виду перебраться в Португальское королевство. Узнав об этом, Торральва пустилась вслед за ним и шла издали, пешком, босая, с посохом в руках и с котомкой за плечами, в которой у нее, как говорит молва, находились обломок зеркала, кусочек гребня и не знаю какая склянка с притираниями для лица. Но пусть она несла себе, что хотела, я не желаю заниматься проверкой этого теперь, а только скажу одно, что пастух, как говорят, подошел со своим стадом к реке Гадиана, через которую должен был переправиться. Но в то время года вода в реке сильно поднялась и почти что вышла из берегов. А в том месте, куда пришел пастух, не было ни лодки, ни барки и никого, кто бы мог перевезти его и его стадо на другой берег. Это чрезвычайно огорчило пастуха, так как он видел, что Торральва приближается и наделает ему много неприятностей своими просьбами и слезами. Но он не переставал всматриваться во все стороны, пока наконец не увидел рыбака, у которого была такая маленькая лодка, что в ней могли поместиться всего лишь один человек и одна коза. Тем не менее он поговорил с ним и условился, чтобы рыбак перевез на другой берег его и бывшие при нем триста коз. Рыбак сел в лодочку и перевез сначала одну козу, вернулся и перевез другую, опять вернулся и перевез еще одну. Хорошенько считайте, ваша милость, тех коз, которых рыбак перевозит на другой берег, потому что, если хоть одна из них выскочит у вас из памяти, рассказу будет конец и к нему нельзя будет прибавить ни слова больше. Итак, продолжаю и говорю, что пристань на том берегу была очень топкая и скользкая и рыбаку требовалось немало времени для переезда туда и обратно. Тем не менее он вернулся еще за одной козой, потом еще за одной, и еще за одной...

- Предположи, что он перевез их всех, - сказал Дон Кихот, - и не переезжай с ними всякий раз туда и обратно, иначе ты и через год не перевезешь их на другой берег.

- Сколько коз было перевезено до сих пор? - спросил Санчо.

- Как, черт возьми, могу я это знать! - ответил Дон Кихот.

- Ну вот, не говорил ли я вам, чтобы вы хорошенько считали, потому что теперь, ей-богу, конец моему рассказу, и никак нельзя его продолжать.

- Как это может быть? - спросил Дон Кихот. - Неужели так существенно для твоего рассказа знать с точностью, сколько коз было перевезено на другой берег, и, если просчитаешь хоть одну козу, ты не можешь продолжать дальше своей истории?..

- Да, сеньор, никоим образом не могу, - подтвердил Санчо, - потому что, когда я спросил вашу милость, сколько коз было перевезено на другой берег, а вы мне ответили, что не знаете, в ту же минуту у меня из памяти улетучилось все, что оставалось мне досказать, а говоря по чести, это было нечто очень интересное и забавное {Эта сказка одна из самых древних и, несомненно, восточного происхождения.}.

- Значит, - сказал Дон Кихот,- история твоя кончена?

- Она так же кончена, как и жизнь моей матери, - ответил Санчо.

- Скажу тебе по правде, - ответил Дон Кихот, - что ты рассказал одну из самых новейших сказок, повестей или историй, которую кто-либо на свете мог придумать, и такой манеры рассказывать и обрывать рассказ никто в жизни никогда еще не слышал и не услышит, хотя я и не ожидал чего-либо другого от твоего великого ума; но я не удивляюсь тому, так как, по-видимому, от беспрерывного стука у тебя помутился рассудок.

- Все может быть, - ответил Санчо, - но я знаю, что относительно моей истории мне ничего больше не остается сказать: она кончается там, где начинается ошибка в счете перевезенных на другой берег коз.

- Пусть история эта в добрый час кончается где угодно, - сказал Дон Кихот, - а теперь посмотрим, в состоянии ли Росинант двинуться с места. - Снова он пришпорил коня, а Росинант снова сделал несколько скачков и не двинулся с места, так хорошо он был спутан.

Как раз в это время - оттого ли, что уже наступившая утренняя прохлада тому содействовала, или же потому, что Санчо вечером за ужином съел что-нибудь слабительное, или же просто по естественному ходу вещей (что всего вероятнее), - он почувствовал сильное желание и потребность сделать то, чего никто другой не мог сделать за него; однако страх, наполнявший его душу, был так велик, что Санчо не отваживался отдалиться от своего господина даже на кончик ногтя. С другой стороны, не сделать того, что составляло для него неотложную потребность, также оказывалось невозможным. Желая примирить и то и другое, он отпустил правую руку, которой держался за арчак седла, и тихонько, не производя шума, развязал шнурок, на котором без всякого другого приспособления держались его штаны, и, лишь только он это сделал, они свалились к его ногам, опутав их точно кандалами. Затем он поднял, насколько было возможно, рубашку и выставил на воздух обе половины своего седалища (а были они немалых размеров). Когда он сделал это (а ему казалось, что это-то и было самое необходимое, чтобы выйти из ужасного томления и мучения), им овладела еще другая и еще большая забота: он боялся, что не сможет облегчить себя, не производя некоторых звуков и шума. Итак, он стиснул зубы и поднял вверх плечи, втягивая в себя сколько мог дыхание. Но, несмотря на свои усилия, он был так несчастлив, что в конце концов произвел легкий шум, весьма непохожий на тот, который внушал ему такой ужас.

Дон Кихот услышал этот звук и сказал:

- Что это за звук такой, Санчо?

- Не знаю, сеньор, - ответил Санчо, - должно быть, новое что-нибудь, так как приключения и несчастья никогда не начинаются с ничего не значащего.

Он опять попытал счастье, и на этот раз ему так повезло, что он без дальнейшего шума и суматохи освободился от тяжести, доставившей ему столько хлопот. Но так как Дон Кихот обладал столь же тонким обонянием, как и слухом, а Санчо стоял с ним рядом и словно пришитый к нему, испарения же поднимались вверх почти по прямой линии, то было неизбежно, что некоторая часть их ударила рыцарю в нос; а едва это случилось, как он поспешил на помощь своему носу зажав его двумя пальцами, и потому несколько гнусавым голосом сказал:

- Мне кажется, Санчо, что тебя обуял сильнейший страх.

- Вы правы, - ответил Санчо, - но из чего же милость ваша заключает, что мой страх теперь больше, чем он был раньше?

- Из того, что от тебя пахнет теперь больше, чем раньше, да и не амброй, - ответил Дон Кихот.

- Очень может быть, - сказал Санчо, - но вина не моя, а вашей милости, заставляющей меня скитаться в такие неурочные часы и в таких необычных местностях.

- Отойди на три или на четыре шага, - сказал (не разжимая носа) Дон Кихот, - и впредь будь внимательнее как к себе самому, так и к твоим обязанностям относительно меня. Слишком фамильярное обращение мое с тобой - причина твоей непочтительности ко мне.

- Готов биться об заклад, - ответил Санчо, - что ваша милость воображает, будто я сейчас сделал нечто такое, чего мне не следовало делать.

- Еще хуже копаться в этом, друг Санчо, - ответил Дон Кихот.

В таких и тому подобных разговорах господин и слуга провели ночь, а когда Санчо заметил, что уже близко к рассвету, он как можно осторожнее развязал ноги Росинанту и завязал себе штаны. Едва Росинант почувствовал, что он свободен - хотя по природе в нем совсем не было горячности - он словно ожил и стал бить копытами, потому что делать курбеты (прошу у него извинения) он не умел. Заметив, что Росинант может теперь двигаться, Дон Кихот счел это за хорошее предзнаменование и решил, что настало время пуститься в столь опасное приключение.

Между тем заря окончательно занялась, все предметы кругом можно было уже ясно различить, и Дон Кихот увидел, что он находится под высокими деревьями, оказавшимися каштанами, которые бросают очень густую тень. Он слышал также, что стук не прекращается, но не мог открыть, кто производит его. Итак, не медля дольше, он пришпорил Росинанта и, еще раз прощаясь с Санчо, приказал ему ждать его здесь, как уже раньше говорил, самое большее три дня; если же по прошествии этого срока он не вернется, пусть Санчо считает за достоверное, что Богу было угодно, чтобы он в столь опасном приключении поплатился жизнью. Снова повторил он ему поручение и послание, которые от его имени предстояло Санчо передать сеньоре Дульсинее, относительно же вознаграждения за его службу просил его не беспокоиться, потому что перед отъездом из своего села им было сделано завещание, по которому Санчо будет удовлетворен, соразмерно со временем его службы, во всем, касающемся жалования его. Гели же Бог поможет рыцарю выйти из этой опасности здравым, целым и невредимым, пусть Санчо считает более чем несомненным, что получит обещанный остров.

Санчо снова заплакал, услыхав жалостливые слова доброго своего господина, и решил не оставлять его до последнего перехода и окончания этого предприятия. (Из этих слез и столь почтенного решения Санчо Пансы автор этой истории выводит заключение, что, должно быть, он был хорошего происхождения, по меньшей мере старый христианин {Старыми христианами называли в Испании тех, у которых среди их предков не было выкрестов евреев или мавров.}). Добрые чувства Санчо хотя и растрогали несколько его господина, но не настолько, чтобы он выказал какую-либо слабость, напротив, он скрыл по возможности свое волнение и тотчас же направился в ту сторону, откуда, как ему казалось, раздавался шум воды и слышались мерные удары. Санчо следовал за ним пешком и вел - как обыкновенно это делал - за недоуздок осла, этого неразлучного своего товарища в счастии и несчастии.

После того как они проехали порядочное расстояние под тенью каштанов и других густолиственных деревьев, перед ними открылась небольшая поляна, расположенная у подножия нескольких высоких скал, с которых низвергался мощный водопад. Внизу у этих скал виднелось несколько плохих строений, казавшихся скорее развалинами, чем домами; оттуда именно, как они в этом убедились, и исходил тот грохот и стук, который все еще не умолкал. Росинант испугался гула воды и раздававшихся ударов; но Дон Кихот, успокаивая его, приближался мало-помалу к строениям, причем он от всего сердца поручал себя своей даме и умолял ее благоприятствовать ему в этом столь страшном начинании и предприятии и попутно поручил себя также и Богу, чтобы Он не оставил его. Санчо не отставал ни на шаг от своего господина и, сколько мог, вытягивал шею и голову между ног Росинанта, чтобы посмотреть, не увидит ли он наконец того, что нагнало на него такой страх и ужас. Пройдя еще около ста шагов, они обогнули выдающуюся часть скалы и вдруг ясно и отчетливо увидели перед собой причину - потому что иной не могло быть - того страшного шума и тех мерных ударов, которые продержали их всю ночь в величайшем смущении и страхе. Это были (лишь бы, о читатель, ты не почувствовал огорчения и досады) шесть молотов валяльных мельниц, которые своими попеременными ударами производили весь тот грохот.

Когда Дон Кихот понял, в чем дело, он словно онемел и точно замер. Санчо посмотрел на него и увидел, что он стоит с опущенной на грудь головой, пристыженный и смущенный. И Дон Кихот, в свою очередь, взглянул на Санчо и заметил, что тот надул щеки, стараясь удержать душивший его хохот, и, несмотря на всю свою досаду, он не мог сдержать смеха, глядя на него. Как только Санчо увидел, что его господин первый начал, он дал себе полную волю и до того расхохотался, что должен был подпереть кулаками бока, чтобы не лопнуть от смеха. Четыре раза он успокаивался и столько же раз снова принимался хохотать до упада, так что Дон Кихот посылал себя к черту, в особенности же когда он услышал, что Санчо, передразнивая его, сказал:

- Ты должен знать, о друг Санчо, что я, по велению небес, родился в этот наш железный век, чтоб воскресить так называемый золотой век. Я тот, для кого предназначены опасности, великие дела и подвиги...

Таким образом, он повторил все или по крайней мере, большую часть того, что говорил Дон Кихот, когда они впервые услышали страшные удары молотов. Видя, что Санчо потешается над ним, Дон Кихот так рассердился и вспылил, что поднял копье и нанес им два увесистых удара Санчо, которыми, если б они попали ему не по плечам, а по голове, господин его освободился бы от выплаты ему жалованья, разве только ему пришлось бы уплатить это жалованье его наследникам. Видя, что шутки его принесли такие горестные плоды, и опасаясь, чтобы его господин не зашел еще дальше в том же направлении, Санчо с большим смирением сказал ему:

- Ваша милость, успокойтесь, ей-богу же, я пошутил.

- Но если вы шутите, я не шучу,- ответил Дон Кихот. - Ступайте-ка сюда, господин весельчак! Думаете ли вы, что, если б тут были не эти валяльные молоты, а предстояло бы какое-нибудь опасное приключение, я не выказал бы мужества, необходимого для того, чтобы предпринять его и довести до конца? Быть может, - будучи рыцарем, каков я есть, - я обязан узнавать и различать звуки и знать, производятся ли они валяльными мельницами или нет? И тем более, говорю я, ведь могло бы быть - как оно на самом деле и есть, - что я никогда в жизни не видел таких мельниц, какие видели вы, грубая деревенщина, вы, рожденный и воспитанный среди них! А если не верите мне, устройте, чтоб эти шесть молотов обратились в великанов, и бросьте их мне в бороду одного за другим или же всех разом, и, в случае если я не уничтожил бы их, опрокинув лапами вверх, издевайтесь надо мной сколько угодно.

- Успокойтесь, сеньор мой, - сказал Санчо, - я ведь признаю, что слишком далеко зашел в своей шутке. Но скажите мне, милость ваша, теперь, когда мы с вами помирились, - и да хранит вас Бог во всех приключениях, которые вам еще предстоят, столь же здравым и невредимым, как Он хранил вас в этом приключении, - разве не смешно рассказывать об ужасном страхе, который мы испытали? Или, по крайней мере, который я испытал, так как относительно вашей милости мне хорошо известно, что страх или испуг и непонятны, и неведомы вам.

- Не отрицаю, - ответил Дон Кихот, - что случившееся с нами достойно смеха, но рассказывать об этом незачем; ведь не все люди так рассудительны, чтобы смотреть на вещи надлежащим образом.

- По крайней мере, - сказал Санчо, - ваша милость сумела надлежащим образом размахнуться копьем, направив его мне в голову, а ударив по плечам благодаря богу и той быстроте, с которой я уклонился в сторону. Но ничего, - все отмоется в щелоке, и я слышал, что говорят: тот крепко тебя любит, кто заставляет плакать. Кроме того, знатные господа обыкновенно, побранив слугу, тотчас дарят ему пару штанов, - хотя я не знаю, что у них в обыкновении давать ему после того, как они побьют его, но возможно, что странствующие рыцари вознаграждают за нанесенные удары островами или королевствами на материке.

- Игральная кость может так упасть, - сказал Дон Кихот, - что все сказанное тобой сбудется. Извини меня за случившееся; ты ведь умен и знаешь, что первые движения не во власти человека. И отныне и впредь заметь себе вот что: сдерживайся и не позволяй себе лишнего в разговорах со мной, так как во всех рыцарских книгах, которые я прочел - а им и конца нет, - никогда не встречалось мне, чтобы какой-нибудь оруженосец так много говорил со своим господином, как ты с твоим; и действительно, я считаю это большой ошибкой с твоей и с моей стороны: с твоей - что ты так мало уважаешь меня, с моей - что я не сумел заставить тебя уважать меня больше. Вот Гандалин, оруженосец Амадиса Галльского, был графом Insula Firme {Сухопутного острова (лат.).}, a мы о нем читаем, что он всегда говорил со своим господином, держа шапку в руках, наклонив голову и нагнувшись всем телом, more turquesco {По турецкому обычаю (исп.).}. Затем, что сказать нам о Гасобале - оруженосце дона Галаора, - который был так молчалив, что имя его упоминается всего лишь раз во всей этой столь же пространной, как и правдивой истории, с целью подчеркнуть нам необычайную и изумительную его сдержанность. Из всего, что я сказал, ты можешь заключить, Санчо, что необходимо делать различие между господином и слугой, хозяином и работником, рыцарем и оруженосцем; так что отныне и впредь мы должны обращаться друг с другом с большим уважением и не распускаясь, потому что, каким бы образом я ни рассердился на вас, плохо придется кувшину {Mal para el cantaro (исп.) - намек на испанскую пословицу: "Кувшин ли ударит о камень, или камень ударит о кувшин, - одинаково плохо для кувшина".}. Милости и благодеяния, которые я вам обещал, явятся в свое время, а если они и не явятся, то по крайней мере жалование ваше не пропадет, как я уже говорил вам.

- Все хорошо, что говорит ваша милость, - сказал Санчо, - но я желал бы знать (на случай если не наступит время милостей и окажется нужным прибегнуть к жалованью): сколько зарабатывал оруженосец странствующих рыцарей в те времена и получал ли он помесячно или поденно, как работник у каменщика?

- Не думаю, - сказал Дон Кихот,- чтобы оруженосцы когда-либо служили за жалование, они получали только милости. Если же я назначил тебе жалованье в завещании, оставленном мною дома запечатанным, то сделал это только на всякий случай, потому что не знаю, как еще в наши столь бедственные времена сложатся обстоятельства с рыцарством, и я не хотел бы, чтобы из-за пустяковины душа моя мучилась на том свете, так как тебе, Санчо, надо знать, что на этом свете нет профессии более опасной, чем профессия искателей приключений.

- Это верно, - сказал Санчо, - если уже шум молотов валяльной мельницы мог смутить и встревожить сердце такого храброго странствующего искателя приключений, как ваша милость; но вы можете быть уверены, что отныне и впредь я не раскрою рта, чтобы подшучивать над поступками вашей милости, а только чтобы чтить вас как моего господина и природного повелителя.

- В таком случае, - сказал Дон Кихот, - ты будешь долголетен на земле, потому что после родителей надо чтить, точно родителей, господ.