Часть первая. Глава VIII. О великой удаче доблестного Дон Кихота в ужасающем и невообразимом приключении с ветряными мельницами и о разных других событиях, достойных сохраниться в памяти

В это время они увидели тридцать или сорок ветряных мельниц, бывших на той равнине, и, как только Дон Кихот заметил их, он сказал своему оруженосцу: - Счастливая судьба устраивает наши дела даже лучше, чем мы могли бы желать, так как, - взгляни туда, друг Санчо Панса, - видишь ты тридцать или более чудовищных великанов, с которыми я намерен вступить в бой и всех их лишить жизни? А добычей, отнятой у них, мы положим начало нашему обогащению, потому что это справедливая война и великая заслуга перед Богом - искоренять столь дурное семя с лица земли.

- Какие великаны? - спросил Санчо Панса.

- Вот те, которых ты там видишь,- ответил его господин, - с громадными руками, у некоторых они длиною чуть-ли не в две мили.

- Посмотрите хорошенько, милость ваша, - ответил Санчо, - то, что вы там видите, это не великаны, а ветряные мельницы, и то, что вы считаете их руками, - мельничные крылья, которые поворачивает ветер, а они приводят в движение жернова.

- Сейчас видно, - ответил Дон Кихот, - что ты мало сведущ в деле приключений. Это великаны, а если ты боишься, уходи отсюда и читай молитвы в то время, как я вступлю с ними в неравный и жестокий бой.

С этими словами Дон Кихот пришпорил своего коня Росинанта, не обращая внимания на крики, которыми его оруженосец Санчо предостерегал его, что, без сомнения, это ветряные мельницы, а не великаны, на которых он собирается напасть. Однако рыцарь был твердо убежден, что это великаны, и не слышал криков Санчо, не видел и не различал, что такое перед ним, хотя уже подъехал близко к мельницам, и громким голосом кричал им:

- Не бегите, трусливые и низкие созданья, так как один лишь рыцарь идет против вас.

В это время подул легкий ветер, и большие мельничные крылья стали двигаться; увидав это, Дон Кихот воскликнул:

- Хотя бы вы двигали еще большим числом рук, чем их было у великана Бриарея, вы за это поплатитесь мне!

Говоря так, он всей душой поручил себя своей сеньоре Дульсинее, прося ее помочь ему в опасности, и, прикрыв себя щитом, с копьем наперевес устремился во весь галоп вперед и атаковал ближайшую мельницу. Но в ту минуту, когда он вонзал копье в ее крыло, ветер так бешено повернул это крыло, что копье разлетелось вдребезги, а всадник и конь были приподняты и с размаху отброшены далеко в поле. Санчо Панса поспешил во всю прыть своего осла на помощь к своему господину, и когда он подъехал к нему, то увидел, что он не может шевельнуться, так сильно было его падение с Росинанта.

- Помилуй нас, господи, - сказал Санчо, - не говорил ли я вашей милости, чтобы вы подумали о том, что делаете, и что перед вами не что иное, как ветряные мельницы, и не знать этого мог только тот, у кого в голове были другие такие же ветряные мельницы.

- Молчи, друг Санчо, - ответил Дон Кихот, - военные дела более других подвержены постоянным превращениям. Тем более что я думаю - и оно так и есть в действительности, - мудрый Фрестон, похитивший у меня комнату с книгами, превратил и этих великанов в ветряные мельницы, чтобы отнять у меня славу победы над ними, - такова ненависть его ко мне. Но в конце концов восторжествует мой добрый меч над злыми его кознями.

- Что Бог даст, то и будет, - ответил Санчо Панса, помогая Дон Кихоту подняться и усаживая его на Росинанта, у которого чуть ли не были вывихнуты лопатки.

И, разговаривая о случившемся приключении, они поехали по дороге к горному ущелью Лаписе, потому что там, как говорил Дон Кихот, им не могли не встретиться многие и самые разнообразные приключения, так как немало народу посещает это место. Рыцарь был сильно опечален утратой своего копья и, говоря об этом со своим оруженосцем, сказал:

- Помнится, я читал где-то, что испанский рыцарь по имени дон Диего Перес де Варгас, потеряв в битве меч, отломил от дуба огромный сук и в тот же день совершил с ним столько подвигов и разгромил столько мавров, что получил прозвище Мачука {Machucar (исп.) - громить, размозжить.}, и с этого дня он, как и все его потомки, стали называться Варгас-и-Мачука. Я рассказал тебе это потому, что и я намерен отломить от первого попавшегося дуба подобный же здоровенный сук, и с ним думаю и надеюсь совершить такие подвиги, что ты будешь считать за счастье удостоиться видеть их и быть свидетелем дел, которым едва можно будет поверить.

- Дай-то бог, - сказал Санчо, - я верю всему, что говорит ваша милость. Но выпрямитесь немного, а то кажется, будто вы свесились на один бок; должно быть, это от ушиба во время падения.

- Ты прав, - ответил Дон Кихот,- и если я не жалуюсь на боль, то лишь потому, что странствующим рыцарям не позволено жаловаться на раны, полученные ими, каковы бы они ни были, хотя бы даже кишки вывалились наружу.

- Если это так, я ничего не могу возразить, - ответил Санчо. - Но знает бог, что я был бы рад, чтобы ваша милость жаловалась, когда у вас что-нибудь болит. О себе же могу сказать, что буду охать от малейшей боли, если только запрещение жаловаться не распространяется и на оруженосцев странствующих рыцарей.

Дон Кихот не мог не рассмеяться над простодушием своего оруженосца и объяснил ему, что он может себе охать, сколько и когда захочет, основательно или неосновательно, как ему вздумается, потому что до сих пор он не прочитал в рыцарских уставах ничего противного этому.

Санчо напомнил ему, что наступило время закусить, но господин его ответил, что не чувствует в этом потребности, а Санчо может есть, когда ему захочется. Получив разрешение, оруженосец устроился как мог удобнее на своем осле и, вынимая из сумок то, что у него было там припасено, ехал за своим господином и ел в свое удовольствие. Время от времени он с таким наслаждением прикладывался к бурдюку с вином, что самый упитанный шинкарь в Малаге мог бы ему позавидовать. И пока он таким образом ехал, то и дело пропуская себе в горло вино глоток за глотком, он уже не думал ни о каких обещаниях господина своего и не считал за труд, а только за приятный отдых поиски приключений, как бы опасны они ни были.

Эту ночь они провели под деревьями, и от одного из них Дон Кихот отломал сухой сук, который почти мог служить ему копьем, и насадил на него железное острие, снятое им с прежнего сломанного копья. Всю эту ночь Дон Кихот провел без сна, думая о своей сеньоре Дульсинее, чтобы подражать тому, что он прочел в своих книгах, когда рыцари проводили многие ночи в лесах и пустынных местностях без сна, погруженные в воспоминания о своих дамах. Не так провел эту ночь Санчо Панса, наполнив себе желудок, да притом и не цикорной водой {Цикорная вода была в большом ходу в те времена в качестве прохладительного напитка; особенно же она считалась полезной для печени.}, он беспросыпно проспал до утра, и его не разбудили бы - если бы господин не окликнул его - ни солнечные лучи, ударявшие ему прямо в лицо, ни пение птиц, которые в большом числе и очень радостно приветствовали появление нового дня. Вставая, Санчо ощупал бурдюк и нашел его несколько более тощим, чем накануне вечером, и сердце его опечалилось тем, что, как ему казалось, не так скоро явится возможность пополнить эту убыль. Дон Кихот не пожелал завтракать, потому что, как уже было сказано, он питался приятными воспоминаниями. Они снова продолжали начатый путь к ущелью Лаписе и около трех часов дня увидели издали это место.

- Здесь, - сказал тогда Дон Кихот, - мы можем, брат Санчо Панса, окунуть руки наши по локоть в то, что называют приключениями. Но обрати внимание: хотя бы ты меня видел в величайшей опасности в мире, ты не должен браться за меч, чтобы защитить меня, разве увидишь, что те, которые нападают, - сволочь и люди низкого звания, - в таком случае ты можешь помочь мне. Но если это рыцари, никоим образом тебе не дозволяется и не разрешается рыцарскими законами вступаться за меня, пока ты не будешь посвящен в рыцари.

- Будьте покойны, сеньор, - сказал Санчо, - я точно исполню это приказание вашей милости, тем более что сам по себе я миролюбив и враг всякого вмешательства в чужие ссоры и распри. Что же касается защиты собственной моей особы, не очень я обращу внимание на эти правила, так как божественные и человеческие законы дозволяют, чтобы каждый защищался против того, кто хочет его обидеть.

- Совершенно согласен с тобой,- ответил Дон Кихот, - но в деле твоей помощи мне против рыцарей тебе придется наложить узду на свою горячность.

- Повторяю, что исполню ваше приказание и также свято сумею следовать ему, как и предписанию о воскресном отдыхе.

В то время, как они так разговаривали, на дороге показались два монаха бенедиктинского ордена верхом на двух дромадерах, так как мулы, на которых они ехали, были немногим меньше дромадеров. На путешественниках были надеты дорожные маски {Это были маски из картона со стеклами для глаз для защиты лица от пыли и солнца.}, а в руках они держали зонтики. За ними ехала карета, сопровождаемая четырьмя или пятью всадниками и двумя пешими погонщиками мулов. В карете сидела, как впоследствии оказалось, одна сеньора из Бискайи, ехавшая в Севилью, где находился ее муж, который был назначен в Индию на весьма почетную должность. Монахи не сопровождали ее, а только ехали по той же дороге, как и она.

Едва Дон Кихот завидел их, как тотчас же сказал своему оруженосцу:

- Или я ошибаюсь, или это будет самое громкое приключение, какое когда-либо видели, потому что эти черные фигуры, которые там появились, должны быть и есть, без сомнения, волшебники; они везут в карете похищенную ими принцессу, и мне всеми силами необходимо исправить это зло.

- Дело это будет похуже ветряных мельниц, - сказал Санчо. - Слушайте, сеньор, ведь это монахи бенедиктинского ордена, а в карете, должно быть, едут путешественники. Повторяю вам, обдумайте хорошенько, что делаете, чтобы дьявол опять не попутал вас.

- Я уже говорил тебе, Санчо, - ответил Дон Кихот, - что ты мало смыслишь в приключениях. То, что я утверждаю, несомненно, и ты сейчас в этом убедишься.

Говоря это, Дон Кихот поскакал вперед, остановился среди дороги, по которой ехали монахи, и, когда ему показалось, что они настолько приблизились, что могут расслышать его слова, он громким голосом крикнул им:

- Чудовищное, дьявольское отродье, сейчас же освободите знатных принцесс, которых вы против их воли везете в карете; если же нет, приготовьтесь к немедленной смерти, как к достойной каре за ваши злодеяния!

Монахи попридержали поводья своих мулов и, изумленные как фигурой Дон Кихота, так и его словами, ответили:

- Сеньор рыцарь, мы вовсе не чудовища и не дьявольское отродье, а два монаха бенедиктинского ордена. Следуем мы своей дорогой и не знаем, едут ли или нет в той карете какие-нибудь похищенные принцессы.

- Меня вы не обманете льстивыми словами, потому что я вас знаю, вероломная сволочь! - крикнул Дон Кихот и, не дожидаясь ответа, пришпорил Росинанта и, размахнувшись копьем, устремился на первого монаха с таким бешенством и яростью, что если б тот сам не соскочил с мула, то был бы сброшен с седла и тяжело ранен, а может быть, и убит. Когда второй монах увидел, как обошлись с его товарищем, он всадил пятки в бока своего доброго мула и быстрее ветра помчался по долине.

Санчо Панса, увидав лежащего на земле монаха, быстро слез со своего осла, бросился к упавшему и стал снимать с него одежду. В это время подоспели двое слуг монахов и спросили его, зачем он раздевает их господина. Санчо ответил, что это добыча, принадлежащая ему по праву победы, одержанной его сеньором, Дон Кихотом. Слуги, не склонные к шуткам и ничего не понимавшие, какая тут добыча и победа, увидав, что Дон Кихот отъехал и разговаривает с сидящими в карете, набросились на Санчо, повалили его на землю, вырвали ему бороду и так отколотили, что он лежал, растянувшись на земле, без памяти и без дыхания. Что же касается упавшего монаха, он, не медля ни минуты, взобрался снова на своего мула, весь дрожа, перепуганный, с мертвенно бледным лицом, и, когда он очутился верхом, он поскакал вслед за своим товарищем, который, отъехав на порядочное расстояние, поджидал его и смотрел, чем кончится весь этот ужас; и не желая дожидаться конца приключения, они продолжали свой путь, творя крестное знамение усерднее, чем если бы дьявол сидел у них за плечами.

В это время Дон Кихот, как уже было сказано, разговаривал с дамой, сидевшей в карете, говоря ей:

- Ваша красота, сеньора моя, может теперь располагать собою, как ей заблагорассудится, так как гордость похитителей ваших повержена в прах моей сильной рукой. А чтобы избавить вас от труда узнавать имя вашего освободителя, знайте, что я - Дон Кихот Ламанчский, странствующий рыцарь, искатель приключений и пленник несравненной и прекрасной доньи Дульси-неи Тобосской. В благодарность за оказанную вам услугу я прошу вас только об одном: чтобы вы вернулись в Тобосо, от моего имени представились сеньоре Дульсинее и рассказали бы ей то, что я сделал для вашего освобождения.

Один из всадников, сопровождавших карету, родом бискаец, слышал, что говорил Дон Кихот. Видя, что он не пускает карету ехать дальше, а требует, чтобы она повернула тотчас же в Тобосо, бискаец подъехал к Дон Кихоту, схватил его за копье и обратился к нему не то на плохом кастильском языке, не то на еще худшем бискайском, говоря:

- Уберись, рыцарь, ходи к черту! Клянусь Богом, создавшим меня, если мешаешь проехать карете, я убью тебя так верно, как я бискаец.

Дон Кихот понял его и очень спокойно ответил ему:

- Если б ты был рыцарь - но ты не рыцарь, - я бы уже наказал тебя за твою глупость и дерзость, презренное создание.

На это бискаец ответил:

- Я не рыцарь? Клянусь Богом, так же лжешь, как то, что ты христианин. Брось копье, возьми в руки меч, и тотчас ты увидишь воду, которую несешь к кошке {Llevar el goto alagua - "нести кошку в воду", общеупотребительное испанское выражение, когда речь идет о трудном и опасном предприятии. Бискаец в своем гневе говорит эту фразу навыворот.}. Бискаец на суше, идальго на море - идальго к черту, и лжешь, если говоришь, что это неправда.

- Теперь вы увидите, сказал Аграхес {Фраза, вошедшая в поговорку в Испании, взятая из "Амадиса". Аграхес был двоюродный брат Амадиса, всегда угрожавший своим противникам, когда они его вызывали, словами: "Теперь вы увидите!".Эти все местности были известны в то время как притоны воров и мазуриков.}, - ответил Дон Кихот и, бросив копье на землю, обнажил меч, прикрылся щитом и устремился на бискайца с явным намерением лишить его жизни.

Бискаец, видя это, хотел соскочить с мула, так как тот был плохой, из наемных, и он не мог ему доверять, но не успел сделать ничего другого, как только обнажить меч. К счастью своему, он находился близ кареты, откуда мог взять подушку, которая заменила ему щит, и тотчас же противники ринулись друг на друга, точно два смертельных врага. Остальные бывшие там пытались примирить их, но не могли, потому что бискаец сказал на своем ломаном наречии, что, если ему не дадут кончить сражения, он собственноручно убьет свою госпожу и всякого, кто ему станет мешать. Дама, сидевшая в карете, изумленная и испуганная тем, что видела, приказала кучеру отъехать немного в сторону и стала издали смотреть на ужасную битву, в течение которой бискаец нанес Дон Кихоту такой страшный удар по плечу, что, если б рыцарь не защитил себя щитом, он был бы рассечен до пояса.

Почувствовав тяжесть этого чудовищного удара, Дон Кихот воскликнул громким голосом:

- О повелительница души моей, Дульсинея, цвет красоты! Помогите вашему рыцарю, который, чтобы доставить удовлетворение великой вашей доброте, находится в столь страшной опасности!

Сказать это, схватить меч, хорошенько прикрыться круглым щитом и кинуться на бискайца - было для него делом мгновения, так как он решил поставить сразу все на карту и покончить битву одним ударом. Бискаец, видя, что рыцарь так стремительно несется на него, понял всю отвагу его намерения и, с своей стороны, решил поступить так же, как и Дон Кихот; итак, он ждал его, хорошо прикрывшись подушкой, не имея возможности двинуть своего мула ни в ту, ни в другую сторону, потому что страшно утомленное и непривычное к подобным штукам животное стояло как вкопанное. Дон Кихот, как уже было сказано, устремился на осторожного бискайца с поднятым мечом и с твердым намерением разрубить его пополам, а бискаец, со своей стороны, ждал его тоже с поднятым мечом и под прикрытием подушки вместо щита. Все присутствовавшие стояли исполненные страха и ожидания, какой будет исход столь ужасных ударов, которыми противники угрожали друг другу. Дама, сидевшая в карете, и ее прислужница творили молитвы и давали тысячи обетов всем храмам с особо почитаемыми иконами в Испании, только бы Бог спас и бискайца, и их самих от угрожавшей им великой опасности.

Но горе в том, что как раз в эту минуту и на этом месте автор истории оставляет битву нерешенной, оправдываясь тем, что он не нашел других сообщений об этих подвигах Дон Кихота, кроме уже переданных. Правда, что второй автор {Само собой разумеется, что этот второй автор - тот же Сервантес, придумавший фикцию о Сиде Амете бен-Енхели, арабском авторе "Дон Кихота", лишь в подражание рыцарским книгам, авторство которых приписывалось обыкновенно чужеземным источникам, большею частью восточным писателям.} этого сочинения не захотел поверить, чтобы столь любопытная история могла быть предана забвению или же чтобы умы Ламанчи были так мало любознательны, что в ламанчских архивах или письменных столах не нашлись бы документы, относящиеся к столь знаменитому рыцарю. Уверенный в этом, он не отчаивался найти конец этой приятной истории, и, так как небо благоприятствовало ему, он и нашел его, а каким образом, - будет рассказано в следующей главе.