Часть вторая. Глава XXI. в которой продолжается повествование о свадьбе Камачо и говорится о других приятных событиях

В то время как Дон Кихот и Санчо вели разговор, сообщенный в предыдущей главе, послышались громкие крики и большой шум; а производили его сидевшие верхом на кобылах, так как они во весь опор и с громкими возгласами мчались навстречу жениху и невесте, которые, окруженные тысячей различных инструментов и веселых затей, приближались, сопровождаемые священником, всей родней с той и другой стороны и наиболее почетными лицами окрестных местечек, - все в праздничных нарядах. А когда Санчо увидел невесту, он сказал:

- По чести, одета она не как крестьянка, а как изящная придворная дама. Клянусь Богом, если я не ошибаюсь, патены на ее шее {Patenas - круглые, плоские подвески из золота или серебра, которые крестьянки носили на шее в некоторых испанских провинциях; в настоящее время патены носят лишь цыганки.}, богатые кораллы, и вместо зеленого сукна из Куэнка на ней бархат в тридцать ниток, и обычная отделка из белого полотна, клянусь, она у нее из атласа. А посмотрите на ее руки, украшенные кольцами из черного янтаря, - не так ли? Пусть мне никогда не будет удачи, если эти кольца не из золота - и хорошего золота, - оправленные в жемчуг, белее творога, из которых каждая жемчужина должна стоить зеницу ока. О дочь блудницы, какие волосы у нее - если только они не накладные, - во всю свою жизнь не видел я таких длинных и светло-золотистых! А что сказать против ее осанки, ее роста! Поневоле сравнишь ее с движущейся пальмой, обвешанной гроздями фиников, так как на них очень похожие драгоценности, которыми украшены ее волосы и шея. Клянусь душой моей, это девушка-герой и может пробраться через отмели Фландрии {Los bancos de Mandes - песчаные отмели, обрамляющие побережье Фландрии, были в старинные времена ужасом мореплавателей и вечным источником тревоги и опасности для испанцев в их попытках владеть морем, окаймляющим Нидерландское побережье. Отсюда выражение "пройти отмели Фландрии" стало означать: "справиться с какой-нибудь большой трудностью", а также и то, что это одаренный от природы человек.}.

Дон Кихот рассмеялся над деревенскими похвалами Санчо Пансы, но и ему показалось, что, за исключением сеньоры своей Дульсинеи Тобосской, он еще никогда не видал такой красавицы. Прекрасная Китериа шла несколько бледная, должно быть, вследствие бессонной ночи, которую всегда проводят невесты, готовясь к свадьбе. Шли они по направлению к эстраде, возведенной в конце луга и украшенной коврами и ветками, где должен был произойти обряд венчания, и оттуда же им предстояло смотреть на танцы и игры. Когда они уже дошли до этого места, они услышали позади себя шум и громкий голос, воскликнувший:

- Подождите немного, столь же торопливые, как и неразумные люди!

На этот крик и возглас все обернули головы и увидели того, кто его издал: это был человек, одетый, казалось, в черную суконную накидку, отделанную огненно-красными полосами. На голове у него был венок (как тотчас же все увидели) из траурного кипариса, а в руках - большая палка. Когда он подошел ближе, в нем узнали пригожего Басилио и ждали в изумлении, чем кончатся крики и слова его, опасаясь, чтобы не вышло чего дурного от появления его в такое время. Наконец он подошел, утомленный, еле переводя дух, и, встав перед обрученными, воткнул палку свою со стальным наконечником в землю. Побледнев и устремив глаза на Китерию, он дрожащим, хриплым голосом проговорил следующие слова:

- Ты хорошо знаешь, неблагодарная Китериа, что по священному закону, который мы исповедуем, ты не можешь, пока я жив, выйти замуж за другого. И вместе с тем тебе небезызвестно, что, выжидая, пока время и мои старания могли улучшить мое положение, я всегда хранил к тебе уважение, требуемое твоею честью; но ты, отбросив все свои обязательства ко мне и моим честным желаниям, решила обладание тем, что принадлежит мне, отдать другому, чье богатство для него не только щедрый дар судьбы, но и причина неслыханного счастья. И чтобы он пользовался им в полной мере (не потому чтобы он, по моему мнению, заслуживал его, а потому что небесам было угодно дать его ему), я своей рукой отдалю преграды и устраню препятствие, которое могло бы помешать его счастью, и, устранив себя, сойду с его дороги. Да здравствует, да здравствует Богатый Камачо с неблагодарной Китерией на долгие и счастливые годы, и пусть умрет, умрет Бедный Басилио, бедность которого обрезала крылья его счастью и его уложила в могилу!

И, говоря это, он схватился за палку, воткнутую в землю, причем одна половина ее осталась в земле, и оказалось, что она служила ножнами для спрятанной в ней средней величины шпаги; и всадив ее тем, что можно было бы назвать рукоятью, к землю, Басилио с быстротой и твердой решимостью бросился на нее, так что в одно мгновение окровавленное острие с половиной лезвия вышло позади его плеч, и несчастный, плавая в крови, лежал распростертый на земле, пронзенный собственным своим оружием. Друзья его тотчас подбежали к нему, чтобы оказать ему помощь, оплакивая его несчастие и горькую участь; и Дон Кихот, сойдя с Росинанта, тоже бросился помогать ему и, подхватив его на руки, увидел, что он еще дышит. Они хотели было вытащить шпагу из его раны; но священник, бывший тут, сказал, что этого не следует делать, пока он не исповедуется, потому что, лишь только вынут меч из раны, он тотчас же умрет. Придя немного в себя, Басилио слабым и грустным голосом сказал:

- Если б ты, жестокая Китериа, в эту тяжкую, последнюю минуту моей жизни пожелала дать мне свою руку, став моей супругой, я бы думал, что безрассудство мое может найти себе оправдание, так как благодаря ему я достиг счастья быть твоим.

Услыхав эти слова, священник сказал раненому, чтобы он лучше позаботился о спасении своей души, чем об усладах тела, и искренно просил у Бога прощения в грехах своих и своего отчаянного поступка. На это Басилио ответил, что он ни за что не исповедуется, прежде чем Китериа не даст ему свою руку, обещая сделаться его женой; эта радость укрепит его силы и даст ему возможность исповедоваться. Услыхав просьбу умирающего, Дон Кихот громким голосом объявил, что просьба эта справедлива и разумна и к тому же легко исполнима, так как сеньору Камачо не меньше чести получить прекрасную Китерию вдовой доблестного Басилио, чем если бы он ее получил из рук ее отца. Тут все сводится лишь к тому, чтобы Китериа произнесла свое да, которое не будет иметь дальнейших последствий, раз брачным ложем этой свадьбы явится могила.

Все это слышал Камачо, приведенный в такое изумление и смущение, что он не знал, что делать или сказать. Но друзья Басилио до того неотступно настаивали и умоляли его, чтобы он не препятствовал Китерии отдать руку Басилио, дабы не погибла его душа, покинув в отчаянии этот мир, что они побудили и даже принудили его сказать: если Китериа решила дать руку Басилио, он не препятствует ей, так как это значило бы отложить лишь на несколько минут исполнение его желания. Тогда они сейчас же бросились к Китерии, одни с мольбами, другие со слезами, третьи с убедительными доводами, упрашивая ее отдать руку свою Бедному Басилио.

Но она, холоднее мрамора и неподвижнее статуи, казалось, не умела, не могла и не хотела произнести ни слова, и так и не ответила бы ничего, если бы священник не сказал ей, чтобы она скорей решала, что думает делать, потому что, готовясь покинуть тело, душа Басилио уже витает на его устах и нет времени ждать колеблющихся решений.

Тогда прекрасная Китериа, не говоря ни слова, оробевшая, печальная и встревоженная, подошла к тому месту, где лежал Басилио с уже закатившимися глазами; его дыхание было короткое, прерывистое, он шептал сквозь зубы имя Китерии и, по всей видимости, готовился умереть как язычник, а не как христианин. Наконец Китериа, подойдя к нему, встала подле него на колени и не словами, а только знаком попросила у него его руку. Басилио открыл глаза, взглянул на нее пристально и сказал:

- О Китериа, ты, выказывающая мне сострадание в то время, когда сострадание твое является лишь ножом, окончательно отнимающим у меня жизнь, так как я не имею сил перенести счастье, которое ты мне даруешь, сделав меня своим избранником, и нет у меня возможности облегчить страдание, так быстро покрывающее глаза мои страшным мраком смерти! Об одном лишь умоляю тебя, о роковая звезда моя: чтобы ты взяла мою руку и отдала мне свою не из снисхождения и не для того, чтобы снова обмануть меня, - а объявила бы и сказала, что, не насилуя своей воли, ты отдаешь и доверяешь мне руку свою, как законному своему супругу, потому что было бы нехорошо, если бы в такую минуту, как эта, ты обманула меня или лицемерила с тем, кто всегда относился к тебе с полной правдивостью.

Говоря эти слова, он несколько раз впадал в глубокий обморок, так что присутствующие при каждом его обмороке думали, что он испускает дух. Китериа, с виду вся скромность и стыдливость, взяв за правую руку Басилио, сказала:

- Никакое насилие не было бы в состоянии склонить мою волю, и потому с самой полной свободой, которой я располагаю, даю тебе мою руку, как законная твоя супруга, и принимаю твою, если ты дашь ее мне по свободной воле с сознанием, не омраченным и не расстроенным несчастием, в которое повергнул тебя твой опрометчивый поступок.

- Да, даю тебе руку, - ответил Басилио, - с сознанием неомраченным и нерасстроенным, в полном уме и ясном рассудке, каким наделило меня небо. И таким образом отдаю и вручаю себя тебе в качестве твоего супруга.

- А я отдаю себя тебе в качестве супруги, - ответила Китериа, - все равно, проживешь ли ты долгие годы, или же отнесут тебя сейчас из моих объятий в могилу.

- Для такого тяжелораненого,- сказал тогда Санчо Панса, - этот молодой парень что-то уж слишком много говорит. Пора бы ему бросить свои любовные истории и позаботиться о своей душе, которая, как мне кажется, засела у него скорее на языке, чем собирается покинуть его тело.

Как только Басилио и Китериа соединили свои руки, мягкосердечный священник со слезами на глазах благословил их брак, прося небо упокоить душу отходящего в лучшую жизнь новобрачного; но этот последний, лишь только получил благословение, быстро вскочил на ноги и с необычайной ловкостью вытащил шпагу из своего тела, служившего ей ножнами. Все присутствующие были поражены, а некоторые из них, более простодушные, чем проницательные, начали громко кричать: "Чудо, чудо!" Но Басилио возразил:

- Не чудо, не чудо, а хитрость, хитрость!

Священник, пораженный и вне себя, подбежал, чтобы обеими руками ощупать рану Басилио, и увидел, что шпага не прошла через тело и ребра его, а через выдолбленную железную трубку, наполненную кровью и очень искусно приставленную к его груди, причем кровь была так приготовлена, как потом узнали, чтобы она не свертывалась. Словом, священник, Камачо и все присутствующие увидели, что они обмануты и одурачены. Молодая же не выказала ни малейшего признака неудовольствия, напротив, услышав, что этот брак, свершенный путем обмана, не может считаться действительным, она сказала, что подтверждает его вновь, из чего все заключили, что комедия была разыграна с согласия и ведома обоих. Это привело в такую ярость Камачо и его друзей, что они решили тотчас же отомстить Басилио и, обнажив мечи, бросились на него; но и в защиту его обнажилось почти столько же других мечей, в то время как Дон Кихот, верхом на Росинанте, с поднятым копьем и хорошо прикрыв себя щитом, оказался впереди всех, заставив дать себе дорогу. Санчо - ему такого рода дела никогда не нравились и не доставляли удовольствия - искал убежища среди горшков-великанов, с которых он снял столь приятную пену, считая это место как бы священным, перед которым все должны чувствовать уважение. Дон Кихот кричал громким голосом:

- Остановитесь, сеньоры, остановитесь, так как несправедливо мстить за обиды, которые любовь наносит нам! Не забывайте, что любовь и война - это одно и то же; и подобно тому как на войне принято и дозволено прибегать к военным хитростям и уловкам, чтобы победить врага, так и в любовных стычках и соперничествах допускаются хитрость и обман, к которым прибегают, чтобы достигнуть желаемой цели, лишь бы только это не делалось во вред и к бесчестию предмета любви. Китериа принадлежала Басилио, а Басилио - Китерии по справедливому и благосклонному определению небес. Камачо богат и может купить себе свое удовольствие, когда, где и как пожелает. У Басилио же одна только эта овечка, и никто, как бы он ни был могуществен, не отнимет ее у него, потому что тех, кого соединил Бог, человек не должен разъединять; кто же попытается это сделать, тому пришлось бы пройти сначала чрез острие этого копья.

Вместе с тем он размахивал им так ловко и с такой отвагой, что возбудил страх во всех, кто не знал его. Пренебрежение Китерии так сильно запечатлелось в воображении Камачо, что он тотчас же изгнал ее образ из своего ума и потому легко уступил увещаниям священника, который был человек благоразумный и с добрыми намерениями, и ему удалось успокоить и умиротворить Камачо и его сторонников. В доказательство этого они вложили свои мечи в ножны, порицая скорее Китерию за ее легкомыслие, чем Басилио за его обман; и Камачо заявил, что если Китериа любила Басилио, будучи девушкой, она продолжала бы его любить, будучи замужней женщиной, и он должен благодарить небо скорее за то, что оно отняло ее у него, чем за то, что оно дало ее ему. Так как и Камачо и его сторонники примирились и утешились, сторонники Басилио тоже успокоились, а Богатый Камачо, чтобы показать, что он не питает злобы за сыгранную с ним шутку и ни во что ее не ставит, пожелал, чтобы празднества шли своим чередом, точно он и в самом деле обвенчался. Но Басилио, его жена и сторонники их отказались присутствовать на этих празднествах и отправились в деревню Басилио, так как и бедные, если они добродетельны и умны, найдут людей, уважающих их, защищающих и следующих за ними, и у богатых есть такие, которые льстят и составляют их свиту. Они увели с собой Дон Кихота, считая его за человека достойного и мужественного. У одного лишь Санчо душа омрачилась горем, когда он увидел, что ему нельзя присутствовать на блестящем пиру и празднествах Камачо, которые длились до глубокой ночи; унылый и печальный, следовал он за своим господином, ехавшим с компанией Басилио, и таким образом оставил позади себя египетские котлы {Про которые евреи, выйдя из Египта, вспоминали в пустыне, говоря: "Когда мы сидели у мясных котлов, когда мы ели хлеба досыта..." (Исход, 16:3).}, хотя и уносил их с собой в душе, так как пена с них, бывшая у него в котелке, но которую он уже почти всю съел и истребил, напоминала ему о великолепии и обилии тех благ, которые он утратил. Итак, задумчивый и огорченный, хотя и не чувствуя голода, не слезая с своего Серого, ехал он по следам Росинанта.