Часть вторая. Глава LXX. которая следует за шестьдесят девятой и где идет речь о вещах, необходимых для ясного понимания этой истории

Санчо спал эту ночь на выдвижной кровати Carriola - низкая передвижная кровать на колесах., в одной комнате с Дон Кихотом, чего он хотел бы избежать, если бы мог, так как хорошо знал, что его господин вопросами и ответами не даст ему сомкнуть глаз; а он не был в расположении много говорить, потому что все еще чувствовал боль от недавно перенесенного мученичества, препятствовавшего полной свободе его языка, и он предпочел бы спать один в хижине, чем в этом богатом покое вдвоем. Опасение его оказалось столь верным и подозрения столь основательными, что не успел его господин лечь в постель, как уже обратился к нему со словами:

- Что скажешь ты, Санчо, о приключении сегодняшней ночи? Велика и могущественна сила холодного пренебрежения, так как собственными глазами ты видел Алтисидору умершей не от других стрел, не от другого меча, не от другого военного орудия, не от других смертоносных ядов, как только от одной суровости и презрительности, которые я ей всегда выказывал.

- Пусть бы она в добрый час умерла, когда и как ей угодно, - ответил Санчо,- лишь бы только оставила меня в покое, потому что я во всю жизнь не влюблял ее в себя и не пренебрегал ею. Не знаю и не могу представить себе, какое отношение здоровье Алтисидоры - девушки более причудливой, чем умной - может, как я уже раньше говорил, иметь к мучительству Санчо Пансы? Теперь я действительно явственно и несомненно вижу, что на свете есть волшебники и волшебство, от которых да избавит меня Господь, потому что я не могу сам себя избавить от них. Со всем тем умоляю вашу милость, дайте мне спать и не спрашивайте меня больше ни о чем, если вы не желаете, чтобы я выбросился из окна.

- Спи, Санчо, друг, - ответил Дон Кихот, - если только могут допустить тебя спать полученные тобою уколы булавками, щипки и шлепанье по щекам.

- Никакая боль, - ответил Санчо,- не может сравниться с оскорблением пощечин только лишь потому, что мне их дали дуэньи, провались они! И снова умоляю вашу милость, дайте мне спать, потому что сон есть облегчение горестей тех, кому они мешают спать.

- Да будет так, - сказал Дон Кихот, - и да хранить тебя Бог.

Оба они заснули; и Сид Амет, автор этой великой истории, пожелал воспользоваться этим временем, чтобы написать и дать отчет, что побудило герцога и герцогиню составить весь пространный план сообщенных происшествий. Он говорит, что бакалавр Сансон Караско, не забыв того, что, будучи Рыцарем Зеркал, он был побежден и сброшен с лошади Дон Кихотом - а это поражение и падение нарушило и уничтожило все его планы, - решил снова попытать счастья, надеясь на более благоприятный, чем прежний, исход дела. Итак, узнав от пажа, который привез жене Санчо, Тересе Панса, его письмо и подарок, где находился Дон Кихот, он достал себе нового коня и новые доспехи, изобразил на щите белую луну и навьючил все доспехи на мула, которого вел один крестьянин, но не Томэ Сесиал, прежний его оруженосец, чтобы Дон Кихот или Санчо не узнали его. Он приехал в замок герцога, который сообщил ему, по какой дороге и каким путем поехал Дон Кихот, имея намерение присутствовать на турнирах в Сарагосе. Герцог рассказал ему также и о шутках, сыгранных над рыцарем и о выдумке снятия очарования с Дульсинеи, которая должна была осуществиться за счет седалища Санчо. Наконец, он сообщил ему и о шутке, сыгранной Санчо над своим господином, которого он убедил, что Дульсинея очарована и превращена в крестьянку; и о том, как герцогиня, его жена, уверила Санчо, будто он сам был обманут, потому что Дульсинея в самом деле очарована. Над всем этим бакалавр немало смеялся и настолько же был изумлен хитростью и простотой Санчо, как и неслыханным безумием Дон Кихота. Герцог попросил его, если он найдет рыцаря - победит ли он его или нет, - вернуться той же дорогой и сообщить ему о случившемся. Бакалавр так и сделал. Он отправился на поиски и, не найдя Дон Кихота в Сарагосе, проехал дальше, и с ним произошло то, что было рассказано. Он вернулся затем в замок герцога и сообщил ему обо всем, а также и об условиях битвы и о том, что Дон Кихот уже возвращается, чтобы исполнить, как добрый странствующий рыцарь, данное им обещание удалиться на год к себе в деревню. А за это время может случиться, сказал бакалавр, что рыцарь излечится от своего безумия, так как эта надежда и была причиной, побудившей бакалавра к переодеваниям в рыцарские костюмы, оттого, что брала жалость смотреть, что идальго, одаренный столь богатыми умственными способностями, сошел с ума. На этом он простился с герцогом и вернулся в свое местечко, чтобы ждать здесь Дон Кихота, который ехал вслед за ним. Вот каким образом герцог воспользовался случаем сыграть над Дон Кихотом эту шутку, так велико было удовольствие, доставляемое герцогу всем касающимся Санчо и Дон Кихота. Он приказал занять дороги вблизи и вдали замка по всем направлениям, по которым, как он полагал, мог возвращаться Дон Кихот, многочисленным слугам своим, пешим и конным, с тем чтобы они привели рыцаря в замок силой или по доброй его воле, если найдут его; они его нашли и дали знать о том герцогу, который уже заранее все подготовил, что предполагал сделать. Лишь только он получил известие о приближении Дон Кихота, он велел зажечь факелы и лампы во дворе и положить Алтисидору на катафалк, со всеми приготовлениями, о которых было рассказано; и все это было так хорошо и прекрасно разыграно, что мало разнилось с действительностью. И Сид Амет говорит, кроме того, что, со своей стороны, он считает их столь же безумными насмешниками, как и тех, над которыми они насмехались, и что герцог и герцогиня были на два пальца от того, чтобы казаться сумасбродами, с таким рвением разыгрывали они свои шутки над двумя другими сумасбродами. Из этих последних один спал глубоким сном, а другой бодрствовал со своими неукротимыми мыслями до тех пор, пока не настал день и не явилось желание встать, так как Дон Кихоту, побежденному или победителю, никогда не доставляла удовольствия лень пуховиков. Алтисидора, возвращенная, по мнению Дон Кихота, от смерти к жизни, исполняя желание своих господ, вошла в комнату к рыцарю, увенчанная той же самой гирляндой, которая была на ней, когда она лежала на катафалке, и одетая в тунику из белой тафты, усеянной золотыми цветами, с волосами, распущенными по плечам, опираясь на трость из черного драгоценного дерева. При появлении ее Дон Кихот, смущенный и приведенный в замешательство, съежился, прикрылся весь простынями и одеялами, онемел и не был в состоянии сказать ей какую бы то ни было любезность. Алтисидора села на стул рядом с его изголовьем и, испустив глубокий вздох, заговорила нежным и слабым голосом:

- Когда знатные женщины и скромные девушки попирают ногами свою честь и дают языку волю прорваться через все преграды, провозглашая публично о тайнах, схороненных в их сердце, они, несомненно, доведены до колоссальной крайности. Я, сеньор Дон Кихот Ламанчский, одна из них: пораженная, побежденная и влюбленная, - но при всем том терпеливая и скромная, и до такой степени, что именно вследствие этого сердце мое порвалось, не выдержав молчания, и я лишилась жизни. Два дня тому назад из-за суровости, с которой ты обошелся со мной, о более твердый, чем мрамор, к жалобам моим окаменевший рыцарь, я умерла, или, по крайней мере, все видевшие меня считали меня умершей, и только благодаря тому, что любовь, сжалившись надо мной, вложила средство для моего исцеления в мученичество этого доброго оруженосца, я не осталась на том свете.

- Любовь могла бы, - сказал Санчо, - вложить его и в мученичество моего осла, и я был бы ей за это очень благодарен. Но скажите мне, сеньора, и да наградит вас небо другим, более нежным, другом, чем мой господин, что вы видели на том свете? Что делается в аду? Ведь тот, кто умирает, впав в отчаяние, волей-неволей должен попасть туда.

- Говоря по правде, - ответила Алтисидора, - должно быть, я не совсем умерла, так как не была в аду, потому что если б действительно попала туда, то не могла бы выйти оттуда, хотя бы и желала этого. Истина в том, что я дошла лишь до ворот ада, где дюжина чертей играли в мяч, все в штанах и камзолах, с воротниками, обшитыми фламандскими кружевами и точно такими же рукавчиками, служившими им манжетами, с кистями рук, оголенными на четыре пальца вверх, чтобы руки их казались длиннее, в которых они держали огненные отбойники. Но что больше всего удивило меня, так это то, что вместо мячей им служили книги, которые, казалось, были набиты ветром и пылью, - вещь изумительная и новая. Но и это не так поразило меня, как то, что, хотя обыкновенно игроки, выигрывая, радуются, а проигрывая, огорчаются, там, в этой игре, все злились, огрызались и проклинали друг друга.

- Нечего этому удивляться, - заметил Санчо, - потому что дьяволы - играют ли они или не играют - никогда не могут быть довольны, все равно, выигрывают ли они или же проигрывают.

- Так оно и должно быть, - ответила Алтисидора, - но здесь еще другая вещь, которая поражает меня (я хочу сказать, которая тогда поразила меня): дело в том, что лишь только был брошен мяч, тут ему и был конец, и он не мог служить для другого раза; и таким образом у них неслись вихрем книги, старые и новые, так что это было на удивление. Одной из них, блестяще-новой и в хорошем переплете, они нанесли такой удар, что выбили из нее всю внутренность и все ее листы рассыпались. Вот и говорит один дьявол другому: "Посмотрите, что это за книга?" Другой дьявол ответил: "Это вторая часть "Истории Дон Кихота Ламанчского", сочиненная не Сидом Аметом, первым ее автором, а неким арагонцем, родом, как он говорит, из Тордесильяса". "Выкиньте ее отсюда, - ответил другой дьявол, - и бросьте в самую глубину ада, чтобы глаза мои не видели ее". "Разве она так уже плоха?" - спросил тот. "Так плоха, - ответил первый,- что, если бы я нарочно сам постарался написать хуже, мне бы не удалось". Они продолжали игру, бросая другие книги, а я, услышав, что назвали Дон Кихота, которого я так люблю и боготворю, сохранила в моей памяти это видение.

- Видением это и было, без всякого сомнения, - сказал Дон Кихот, - потому что нет другого меня на свете, и эта история переходит здесь из рук в руки, но не остается ни в одной, потому что все дают ей пинки ногой. Я не смутился, услыхав, что, как призрачное тело, скитаюсь в сумерках ада или же на земле, под светом солнца, потому что я не тот, о ком идет речь в этой истории. Если б она была хороша, правдива и истинна, она прожила бы века; но если она плоха, от ее рождения и до похорон - недолгий путь.

Алтисидора только что собралась изливаться снова жалобами на Дон Кихота, но он сказал ей:

- Много раз говорил я вам, сеньора: я очень огорчен тем, что вы устремили свое расположение на меня, так как я могу ответить вам лишь признательностью, но не взаимностью. Я родился, чтобы принадлежать Дульсинее Тобосской; и рок - если он существует - посвятил меня ей; а думать, что какая-либо другая красота может занять место, принадлежащее ей в моей душе, - значило бы думать невозможное. Пусть это будет достаточным разочарованием для вас, чтобы побудить вас вернуться в пределы вашего целомудрия, так как ни от кого нельзя требовать невозможного.

Услышав это, Алтисидора, делая вид, что она очень рассержена и смущена, воскликнула:

- Клянусь Богом, дон Вяленая Треска, Бронзовая Душа, Финиковая Косточка, упрямее и непреклоннее, чем грубый крестьянин, которого о чем-либо просят в то время, как он прицеливается, стреляя в мишень, если я доберусь до вас, то выцарапаю вам глаза! Не думаете ли вы, быть может, дон Побежденный и дон Избитый Палками, что я умерла из-за вас? Все, что вы видели сегодня ночью, было притворно, и я не такая женщина, чтобы из-за подобных верблюдов чувствовать боль, хоть с пылинку под ногтем, а тем более еще умереть.

- Этому я легко поверю, - сказал Санчо, - потому что смерть от любви только вещь для смеха; влюбленные могут говорить об этом, но сделать - поверь тому, Иуда!

Пока они так разговаривали, в комнату вошел музыкант, певец и поэт, спевший два вышеприведенные станса, и он, отвесив глубокий поклон Дон Кихоту, сказал:

- Прошу вашу милость, сеньор рыцарь, считать меня и причислить к самым вашим верным слугам, так как давно уже я очень вам предан как вследствие вашей славы, так и ваших подвигов.

Дон Кихот ответил:

- Скажите мне, сеньор, кто вы такой, чтобы моя учтивость могла соответствовать вашим заслугам.

Юноша ответил, что он музыкант и панегирик прошлой ночи.

- Нет сомнения, - сказал Дон Кихот, - что у вас прекраснейший голос, но то, что вы пели, показалось мне не очень уместным, потому что какое же отношение имеют стансы Гарсиласо к смерти этой сеньоры?

- Не удивляйтесь этому, милость ваша, - ответил музыкант, - так как среди длинноволосых {Intonso - длинноволосых, лохматых, а также необразованных, ничему не учившихся.} поэтов наших дней в обычае, чтобы каждый писал, что ему взбредет на ум, и каждый бы крал, что у кого пожелает, все равно, подойдет ли или нет; и нет той глупости, которую поют или пишут, чтобы не приписали бы ее поэтической вольности.

Дон Кихот собирался ответить, но ему помешали герцог и герцогиня, вошедшие повидаться с ним, и у них произошел продолжительный и приятный разговор, во время которого Санчо насказал столько забавных и едких вещей, что он снова привел в изумление герцога и герцогиню как своей простоватостью, так и своим остроумием. Дон Кихот просил у них позволения уехать в тот же день, потому что таким побежденным рыцарям, как он, скорей приличествует жить в свином хлеву, чем в королевских дворцах. Они охотно дали ему разрешение, и герцогиня спросила, чувствует ли он благосклонность к Алтисидоре. Он ответил ей:

- Сеньора моя, пусть будет известно вашей сеньории, что весь недуг этой девушки проистекает от безделья; лекарство же против него - приличный и постоянный труд. Она только что сообщила мне, будто в аду носят кружева; и так как она должна уметь плести их, пусть никогда не выпускает из рук эту работу, потому что, занятая перебиранием своих коклюшек, она не будет перебирать в своем уме сражения или изображения тех, о которых она вздыхает. Вот в чем истина, вот мое мнение, вот мой совет.

- А также и мой совет, - добавил Санчо, - потому что во всю мою жизнь я никогда не видел кружевницы, которая бы умерла от любви, так как трудящиеся девушки больше озабочены тем, как бы им кончить свою работу, чем мыслями о любви. Говорю это по собственному опыту, потому что, пока я копаю землю, я не вспоминаю о моей душеньке, я хочу сказать, о моей Тересе Панса, которую я люблю более зеницы глаз моих.

- Вы очень хорошо сказали, Санчо,- заявила герцогиня, - и я отныне и впредь засажу мою Алтисидору за какие-нибудь белошвейные работы, которые она умеет делать в совершенстве.

- Нет причины, сеньора, прибегать к этому лекарству, - ответила Алтисидора, - так как мысль о том, с какой жестокостью этот злой бродяга обращался со мной, изгонит его из моей памяти без всякой другой затеи. И я прошу позволения вашего высочества удалиться отсюда, чтобы я не видела перед моими глазами, я не говорю "его печального образа", а уродливой, отвратительной фигуры.

- Это напоминает мне, - сказал герцог, - то, что принято говорить: "Кто сильно бранит, тот скоро простит".

Алтисидора сделала вид, будто вытирает слезы платком, и, сделав реверанс господину и госпоже своей, вышла из комнаты.

- Бедная девушка, - сказал Санчо,- горе тебе, горе тебе, говорю я, так как ты имела дело с душой из камыша и сердцем из дубового дерева! По чести, если б ты имела его со мной, иного рода петух запел бы для тебя {Otrogallo te cantara - общеупотребительное испанское выражение.}.

Разговор кончился; Дон Кихот оделся, отобедал с герцогской четой и уехал в тот же вечер.