Часть вторая. Глава LXXIV. О том, как Дон Кихот заболел, о завещании, сделанном им, и о его смерти

Так как ничто человеческое не вечно и всегда клонит к закату от своего начала, пока не достигнет последнего своего предела, в особенности же человеческая жизнь; и так как Дон Кихоту не была дана небом привилегия задержать течение своей жизни, то конец и предел ее настали, когда он меньше всего думал об этом; потому что, вследствие ли огорчения, причиненного ему тем, что он был побежден, или же по воле неба, которое так постановило, им овладела лихорадка, продержавшая его в постели шесть дней, в течение которых часто посещали его друзья: священник, бакалавр и цирюльник, а Санчо Панса, добрый его оруженосец, не отходил от его изголовья. Предполагая, что его довело до такого состояния огорчение от мысли, что он был побежден, и неисполнение его желания относительно освобождения и снятия чар с Дульсинеи, друзья пытались всевозможными средствами развеселить его. Бакалавр советовал ему скорей подбодриться и встать с постели, чтобы начать свою пастушескую жизнь, для которой он уже сочинил эклогу, и она заткнет за пояс все эклоги Саннадзаро {Якопо Саннадзаро (1458-1530) - знаменитый итальянский поэт и писатель эпохи Возрождения, прославился пастушечьими эклогами, в которых подражал Вергилию.}, сколько бы их ни было у него; и он уже купил на собственные деньги двух великолепных собак, чтобы сторожить стадо, одну зовут Барсино, а другую Буртрон, и продал их ему пастух из Кинтанара. Но все это не могло рассеять грусти Дон Кихота. Друзья его позвали доктора; тот пощупал ему пульс, остался не очень доволен им и сказал, что на всякий случай следует позаботиться о безопасности его души, так как тело его в опасности. Дон Кихот спокойно выслушал это, но зато ключница, племянница и оруженосец его принялись горько плакать, как будто они уже видели его перед собой мертвым. По мнению доктора, тоска и обманутые надежды убивают его. Дон Кихот попросил, чтобы его оставили одного, потому что он желает немного заснуть. Так и сделали, и он спал, как говорится, без просыпу более шести часов, так что ключница и племянница думали, что он скончается во сне. По прошествии указанного времени он проснулся и громким голосом воскликнул:

- Да будет благословен всемогущий Бог, оказавший мне такую великую милость! Действительно, Его милосердию нет предела, и грехи людские не могут ни убавить, ни сократить этого Его милосердия.

Племянница внимательно прислушивалась к словам, сказанным ее дядей, и они показались ей более разумными, чем те, которые обыкновенно им говорились, по крайней мере, во время его болезни, и потому она спросила его:

- Что это вы, милость ваша, говорите? Нет ли чего нового? Что это за милосердие такое или какие это грехи людские?

- Я говорю о том милосердии, племянница, - ответил Дон Кихот, - которое Бог только что выказал мне, и этому, как я сказал, не помешали мои грехи. Теперь мой разум свободен и ясен от мрачных теней невежества, которыми окутали его злосчастное и беспрерывное чтение отвратительных рыцарских книг. Теперь я понял всю их нелепость, весь их обман и жалею лишь о том, что понял все это слишком поздно, чтоб загладить ошибку свою, читая другие книги, могущие быть светом для души. Я чувствую, племянница, что смерть моя близка, и желал бы встретить ее так, чтобы все поняли, что жизнь моя не была столь плоха, чтобы за мной осталась слава сумасшедшего, так как, допустив, что я был им, мне бы не хотелось подтвердить это своей смертью. Позови мне, друг, моих добрых друзей: священника, бакалавра Сансона Карраско и маэсе Николаса, цирюльника, так как я желаю исповедоваться и сделать мое завещание.

Но от этого труда племянница была избавлена появлением всех троих. Едва Дон Кихот увидел их, как он сказал:

- Поздравьте меня, добрые сеньоры, с тем, что я уже не Дон Кихот Ламанчский, а Алонсо Кихано, которому за его поступки было дано прозвище Доброго. Теперь я уже враг Амадиса Галльского и всей бесконечной вереницы его потомков! Теперь мне уже ненавистны все нечестивые истории странствующего рыцарства, теперь уже я понимаю свое безумие и опасность, в которую меня повергло чтение их; благодаря милосердию Божьему я теперь, наученный собственным опытом, чувствую к ним отвращение!

Когда все трое услышали эти его слова, они подумали, что, без сомнения, какое-нибудь новое безумие овладело им. И Сансон сказал ему:

- Теперь, сеньор Дон Кихот, когда мы получили известие, что чары сняты с сеньоры Дульсинеи, ваша милость заговорила вот как? И теперь, когда мы уж готовы сделаться пастухами, чтобы проводить жизнь свою, распевая, как принцы, ваша милость желает быть отшельником? Замолчите, прошу вас жизнью нашей, придите в себя и бросьте эти россказни.

- Те из них, - возразил Дон Кихот, - которые до сих пор, к ущербу моему, казались мне истиной, смерть моя с помощью неба обратит их мне на пользу. Я чувствую, сеньоры, что моя смерть быстро приближается, - отложите ваши шутки и приведите мне священника, который бы исповедовал меня, и нотариуса, чтобы он составил мое духовное завещание, потому что в такой крайности, как эта, человек не должен шутить шутки со своей душой. И поэтому я прошу вас, пока сеньор священник будет исповедовать меня, пошлите за нотариусом.

Они взглянули друг на друга, изумляясь словам Дон Кихота, и хотя они еще сомневались, но были уже склонны поверить ему. Один из признаков, по которому они вывели заключение, что он умирает, было то, что он так легко вернулся от безумия к здравому рассудку, потому что к уже приведенным его речам он прибавил еще многие другие, так хорошо сказанные, исполненные таким христианским чувством и столь рассудительные, что их сомнения были рассеяны и они поверили, что он в полном разуме. Священник попросил всех, бывших в комнате, удалиться и, оставшись наедине с ним, исповедовал его. Бакалавр пошел за нотариусом и вскоре вернулся с ним и с Санчо Пансой; а Санчо (который уже узнал от бакалавра, в каком положении находился его господин), увидав, что ключница и племянница плачут, стал всхлипывать и заливаться слезами.

Когда исповедь кончилась, священник вышел, говоря:

- Алонсо Кихано Добрый, действительно умирает, и действительно он в здравом уме. Войдемте к нему, чтобы он сделал свое завещание.

Это известие точно силой ударило по опухшим глазам ключницу, племянницу и доброго оруженосца Санчо Пансу, так что слезы брызнули у них из глаз потоком и тысячи глубоких вздохов вырвались из груди, потому что действительно, как уже было сказано несколько раз, и тогда, когда он был просто-напросто Алонсо Кихано Добрый, и тогда, когда он был Дон Кихот Ламанчский, всегда он отличался кротким характером и приятным обхождением, и за это его сильно любили не только его домашние, но и все, кто его знал. Нотариус вошел в комнату с остальными, и, после того как он написал вступление к завещанию, Дон Кихот поручил душу свою Богу со всеми дальнейшими требуемыми христианством обрядностями и, перейдя к отказам по завещанию, сказал:

Item {А также, кроме того (лат.).},- моя воля такова, чтобы у Санчо Пансы, которого во время моего безумия я взял к себе оруженосцем, не требовали бы денег, бывших у него на руках, ввиду того что между мной и им были разные счеты и расчеты, получки и уплаты, и не спрашивали у него отчета в этих деньгах, но в случае если бы оказался излишек, после того как он выплатит себе из них мой долг ему, - этот остаток, очень незначительный, пусть перейдет в собственность его, и да пойдет он ему на пользу. И если я, будучи безумным, держался желания дать ему губернаторство острова, теперь, будучи здравомыслящим, если бы я мог, я дал бы ему королевство, потому что его природное простодушие и верность заслуживают этого.

И, обратившись к Санчо, он сказал ему:

- Прости мне, друг, что я дал тебе повод казаться таким же сумасшедшим, как я, и увлек тебя в заблуждение, в которое я впал, будто на свете были и есть странствующие рыцари.

- Ах, - ответил Санчо весь в слезах,- не умирайте, милость ваша сеньор мой, а послушайтесь моего совета и живите многие годы, потому что самое большое безумие, которое человек может совершить в своей жизни, - это допустить себя ни с того ни с сего умереть, когда никто его не убивает и его не приканчивают никакие другие руки, кроме рук тоски. Слушайте, не будьте лентяем, встаньте с этой постели - и отправимся в поле, одетые пастухами, как мы сговорились. Быть может, за каким-нибудь кустом мы найдем сеньору донью Дульсинею, избавленную от чар, прекрасную, как только можно желать. Если же вы умираете от огорчения, что были побеждены, сложите вину на меня, сказав, что вы были вышиблены из седла, потому что я плохо подтянул подпругу Росинанта; а тем более вы, милость ваша, должно быть, видели в своих рыцарских книгах, какое это обыкновенное дело, что одни рыцари вышибают других из седла и тот, кто побежден сегодня, может сделаться победителем завтра.

- Это верно, - заявил Сансон, - и добрый Санчо Панса очень правильно судит об этих вещах.

- Тише, сеньоры, - сказал Дон Кихот, - потому что в прошлогодних гнездах уже нет птиц нынешнего года. Я был сумасшедший, а теперь я выздоровел. Я был Дон Кихот Ламанчский, а теперь я, как уже говорил, Алонсо Кихано Добрый. Пусть же мое раскаяние и искренность вернут мне прежнее уважение, ваши милости, и пусть сеньор нотариус продолжает.

Item, я завещаю все имущество мое без всяких оговорок моей племяннице Антонии Кихано, здесь присутствующей, предварительно вычтя наиболее удобным способом из него, что нужно для удовлетворения отказов, сделанных в моем завещании; и прежде всего я желаю, чтобы было уплачено моей ключнице жалование, которое я должен ей за все время ее службы у меня, и сверх того двадцать червонцев ей на платье. Назначаю моими душеприказчиками сеньора священника и сеньора бакалавра Сансона Карраско, здесь присутствующих. Item, воля моя такова, что, если б Антониа Кихано, племянница моя, пожелала выйти замуж, она выходила бы за человека, о котором предварительно были бы собраны справки, что он не знает, что такое рыцарские книги; и в случае будет доказано, что он знает их, и тем не менее моя племянница пожелала бы выйти и вышла бы за него, она лишается всего мною завещанного ей наследства, которое душеприказчики мои могут употребить на добрые дела по своему усмотрению. Item, умоляю упомянутых сеньоров душеприказчиков моих, если счастливый случай даст им возможность познакомиться с автором, который, говорят, сочинил историю, находящуюся в обращении здесь, под заглавием "Вторая часть подвигов Дон Кихота Ламанчского", пусть они от имени моего попросят у него как можно настоятельнее извинения за повод, невольно данный ему для написания столь многих и таких величайших нелепостей, какие он написал, потому что я покидаю эту жизнь, чувствуя угрызения совести за то, что дал ему основание написать их.

На этом он окончил свое завещание, с ним сделался обморок, и он лежал, растянувшись во всю длину на постели. Все встревожились и бросились на помощь к нему, и в течение трех дней, которые он прожил после того, как сделал завещание, он очень часто падал в обморок. Весь дом был в переполохе, но тем не менее племянница спокойно ела, ключница попивала, а Санчо Панса был весел,- потому что мысль получить наследство несколько притупляет или умеряет в наследнике чувство горести, которое умерший тоже оставляет после себя. Наконец наступил последний час Дон Кихота, после того как он причастился и во многих и в убедительных словах высказал свое отвращение к рыцарским книгам. Тут же находился и нотариус, сказавший, что никогда он не читал ни в какой из рыцарских книг, чтобы какой-либо странствующий рыцарь умер в своей постели так спокойно и по-христиански, как Дон Кихот, который среди сожаления и слез всех присутствовавших испустил свой дух - я хочу сказать - умер.

Увидав это, священник попросил нотариуса дать ему свидетельство, что Алонсо Кихано Добрый, называемый обыкновенно Дон Кихот Ламанчский, расстался с земной жизнью и умер естественной смертью; объявив, что просит такое свидетельство, чтобы у всякого другого автора, за исключением Сида Амета бен-Енхели, отнять возможность ложно воскресить его и писать бесконечные истории о его подвигах.

Таков был конец остроумно-изобретательного идальго ламанчского, родину которого Сид Амет не счел нужным точно указать по той причине, чтобы предоставить всем городам и местечкам Ламанчи препираться друг с другом из-за чести присвоить его себе и считать своим, как препирались из-за Гомера семь городов Греции. Мы не упоминаем здесь о слезах Санчо, племянницы и ключницы, так же как и о новых эпитафиях на его гробнице, но вот та, которую Сансон Карраско сочинил для нее:

Здесь лежит идальго славный,

Столь отважный Дон Кихот,

Что и смерть в борьбе неравной

Победил он, достославный,

И хоть умер - а живет!

Ни во что весь мир считая,

В мире пугалом он слыл.

Жил безумцем, изумляя

Целый свет, - а умирая,

В здравом он рассудке был!

И столь прозорливый Сид Амет сказал своему перу:

- Здесь будешь ты висеть, на этом крючке и медной проволоке, гусиное мое перо, - не знаю, хорошо ли или плохо очинённое, - где ты и проживешь долгие века, если самонадеянные и изменнические историки не снимут тебя, чтобы осквернить. Но прежде чем они прикоснутся к тебе, ты можешь предостеречь их и сказать им, как только сумеешь лучше:

Тише, тише, негодяи,

И не трогайте меня!

Совершить, король мой добрый,

Этот подвиг мог лишь я.

Для меня одного родился Дон Кихот, и я - для него. Он умел действовать, а я - писать. Только мы двое составляем одно, вопреки и назло вымышленному тордесильясскому {Авельянеда.} писателю, который дерзнул или дерзнет описать грубым и плохо очинённым страусовым пером подвиги моего доблестного рыцаря, потому что это бремя не для его плеч и сюжет не для замерзшего его ума. Если б ты случайно познакомился с ним, предупреди его, чтоб он дал усталым и уже истлевшим костям Дон Кихота покоиться в могиле и не пытался бы против всех законов смерти увести его в Старую Кастилию {Сервантес намекает здесь на следующее обстоятельство: Авельянеда, закончив книгу свою тем, что поместил Дон Кихота в дом умалишенных в Толедо, добавляет, что рыцарь, по преданию, вышел оттуда и отправился в Старую Кастилию, где с ним случился целый ряд новых приключений.}, заставив выйти из могилы, в которой он в действительности лежит, вытянувшись во весь рост, не имея возможности совершить третье путешествие и новый выезд. Чтобы осмеять все то, что предпринималось таким множеством странствующих рыцарей, достаточно и двух выездов, совершенных им, к величайшему удовольствию и развлечению тех людей, до которых дошли сведения о них как здесь, так и в чужих странах. Этим ты исполнишь христианский свой долг, давая добрый совет тому, кто желает тебе зла, а я буду доволен и горд тем, что я первый насладился плодами своих писаний в той полноте, как я это желал, потому что у меня не было иного желания, как только вселить в людей отвращение к вымышленным и нелепым историям рыцарских книг, которые благодаря истории истинного моего Дон Кихота уже шатаются и, не подлежит никакому сомнению, совсем и навсегда упадут. Vale.