Часть первая. Глава XXXIX. в которой пленник рассказывает о своей жизни и приключениях

В одном местечке в Леонских горах получил начало свое наш род, к которому более щедрой и благосклонной оказалась природа, чем счастье, хотя среди бедноты тех мест отец мой все еще слыл за богача и действительно был бы им, если бы он в той же степени умел сберечь свое состояние, как он расточал его. А эта его склонность быть щедрым и расточительным происходила оттого, что в молодости он был солдатом, так как солдатское звание - школа, в которой скупой делается щедрым, а щедрый - расточительным, и если и найдется несколько солдат-скряг, то это словно чудовища, встречающиеся очень редко. Мой отец перешел границы щедрости и зашел в область расточительности, - вещь, не приносящая пользы женатому человеку, имеющему детей, которым предстоит наследовать его имя и состояние. У моего отца детей было трое, все сыновья, и все в возрасте, когда уже можно избрать себе род деятельности. Итак, отец, видя - как он сам говорил, - что он не в состоянии сдержать своих наклонностей, решил лишить себя повода и возможности быть расточительным и мотом, то есть он решил отказаться от своего состояния, а без состояния и сам Александр {Александр Македонский.} должен был бы стать бережливым.

Поэтому однажды, позвав нас всех трех к себе в комнату, он обратился к нам приблизительно со следующими словами:

- Сыновья, чтобы сказать вам, что я люблю вас, достаточно знать и сказать, что вы мои дети; а чтобы понять, как плохо я вас люблю, достаточно знать, что я не умею жить так, чтобы сберечь ваше состояние. Но чтобы вы отныне и впредь увидели, что я люблю вас, как отец, и не желаю разорить вас, словно отчим, я намерен сделать одну вещь, которую давно уже обдумывал и после зрелого размышления решил привести в исполнение. Вы в таком теперь возрасте, что вам необходимо подумать о выборе себе деятельности или по крайней мере такого рода занятия, которое в зрелых летах может доставить вам и честь, и выгоду. Я надумал вот что: разделить мое состояние на четыре части; из них три отдать вам,- каждому ту, которая ему принадлежит, не делая между вами никакой разницы; четвертую же часть оставлю себе, чтобы жить и поддерживать существование мое в течение того остатка дней, которое небу будет угодно послать мне. Но мне бы хотелось, чтобы каждый из вас, получив во владение принадлежащую ему долю имущества, избрал бы одну из тех дорог, которую я вам укажу. У нас в Испании есть пословица, по-моему очень справедливая, как, впрочем, и все пословицы, так как они краткие изречения, извлеченные из долгого и мудрого опыта, а та, которую я подразумеваю, гласит: "Церковь, или море, или королевский дворец", то есть, чтобы сказать яснее: кто желает преуспеть и быть богатым, пусть идет в духовное звание, или пустится в море, занимаясь торговлей, или же поступит на службу к королю в его дворце, потому что говорится: "Лучше крохи короля, чем милости сеньора". Говорю это потому, что я желал бы, и такова моя воля, чтобы один из вас посвятил себя словесным наукам, другой - торговле, а третий служил бы королю на войне, так как попасть к нему на службу во дворец трудно, а война хотя и не обогащает, зато может дать известность и славу. Через неделю я каждому из вас выплачу его часть наличными деньгами, не обсчитав никого ни на грош, как вы это и увидите на деле. А теперь скажите мне: согласны ли вы принять мое предложение и следовать моему совету?

Мне, как старшему, отец велел первому ответить, и я попросил его не отказываться от своего состояния и тратить его, как ему вздумается, так как мы молоды и сумеем сами кой-что приобрести себе, и в заключение я сказал, что готов подчиниться его желанию, избрать военную карьеру и служить в ней Богу и моему королю. Второй брат, сделав отцу те же предложения, как и я, решил ехать в Индию, взяв свою долю, и заняться там торговлей. Младший брат - и, как мне кажется, самый рассудительный - сказал, что он желает вступить в духовное звание или же отправиться кончать начатый им курс наук в Саламанке.

Когда мы таким образом условились и каждый избрал себе свой род деятельности, отец поцеловал всех нас и в тот короткий срок, который был назначен им, исполнил то, что обещал, и вручил каждому из нас его часть, составлявшую, как я хорошо помню, три тысячи червонцев, потому что один наш дядя купил все имение, чтобы оно не вышло из нашего рода, заплатив за него наличными. В тот же день мы все трое простились с добрым нашим отцом, и, так как мне казалось бесчеловечным оставить его, уже старого человека, со столь маленькими средствами, я уговорил его взять из моих трех тысяч две тысячи червонцев, потому что оставшейся тысячи было вполне достаточно, чтобы снабдить меня всем необходимым для солдата. Мои два брата, следуя моему примеру, тоже отдали отцу каждый по тысяче червонцев, так что у него оказалось четыре тысячи червонцев наличными деньгами сверх трех тысяч стоимости его части имения, которую он не захотел продать и оставил за собой. Итак, говорю я, мы простились с ним и с нашим дядей, о котором я упоминал, не без волнения и слез с той и другой стороны; и они поручили нам при всяком удобном случае извещать их о благоприятных или неблагоприятных событиях нашей жизни. Обещав сделать это, расцеловавшись с ними и получив их благословение, один из нас отправился в Саламанку, другой - в Севилью, а я - в Аликанте, где, как я узнал, находился генуэсский корабль, грузившийся там шерстью для Генуи.

Теперь будет двадцать два года, как я покинул дом моего отца, и в течение всего этого времени хотя я и написал несколько писем, но не получил никаких известий ни об отце, ни о моих братьях. То, что случилось со мной за это время, я расскажу вам в кратких словах. Сел я на корабль в Аликанте и после благополучного плавания прибыл в Геную, а оттуда уехал в Милан, где запасся оружием и военной одеждой. Из Милана я решил ехать в Пьемонт, чтобы поступить там в солдаты, но по дороге в Александрию-делла-Палья {В те времена это была - да и теперь еще остается - сильная крепость на реке Танаро, возведенная в XII в. гвельфами и прозванная гибеллинами в насмешку de la Paglia - "Соломенная".} до меня дошло сведение, что знаменитый герцог Альба отправляется во Фландрию. Тогда я изменил намерение, поступил к нему на службу, участвовал в данных им сражениях, присутствовал при смерти графов Эгмонта и Горна и достиг чина прапорщика под командой одного знаменитого капитана из Гадалахары, которого звали Диего де Урбина. Через некоторое время после того, как я прибыл во Фландрию, было здесь получено известие о союзе, который блаженной памяти его святейшество папа Пий V заключил с Венецией и с Испанией против общего врага их - турок, флот которых около этого времени овладел знаменитым островом Кипр, находившимся под владычеством венецианцев, - злополучная и плачевная потеря! Стало известно, что главнокомандующим союзных войск будет светлейший дон Хуан Австрийский, побочный брат нашего доброго короля дона Филиппа II; носились также и слухи о необычайно грандиозных военных приготовлениях, которые будто бы производились. Все это возбуждало и разжигало во мне стремление и желание участвовать в предстоявшем походе. И хотя у меня была надежда и даже почти полная уверенность, что при первом же случае я буду произведен в капитаны, я решил бросить все и отправиться, как я это и сделал, в Италию. Счастливой моей судьбе было угодно, чтобы сеньор дон Хуан Австрийский как раз приехал тогда в Геную, откуда он отправился в Неаполь для соединения с венецианским флотом, что он затем и сделал в Мессине. Итак, скажу вам, что мне пришлось участвовать в том знаменитом сражении {Морское сражение при Лепанто, в котором участвовал и сам Сервантес.}, будучи уже пехотным капитаном, а достигнул я почетного этого чина скорей благодаря счастливой судьбе, чем вследствие моих заслуг. И в тот день, который оказался столь счастливым для всего христианства, потому что весь свет и все народы были выведены из заблуждения, в котором они пребывали, думая, что турки непобедимы на море, - в этот день, говорю я, когда гордость и надменность Оттоманов была сломлена, среди стольких счастливых, находившихся там (потому что еще счастливее были убитые христиане, чем оставшиеся в живых), один я был несчастный, так как, вместо того чтобы надеяться - если б это происходило в дни римлян - быть увенчанным каким-нибудь флотским венком, я увидел себя в ту ночь, следовавшую за таким славным днем, с оковами на ногах и с кандалами на руках.

Случилось это следующим образом: когда алжирский король Эль-Учали, отважный и счастливый корсар, напал на главную мальтийскую галеру и восторжествовал над нею, так что в живых там остались лишь только три рыцаря и те тяжелораненые, - на помощь ей поспешила главная галера Хуана Андреа, на которой находился и я со своим отрядом. Исполняя то, что мне повелевал долг мой, я вскочил на неприятельскую галеру, которая, вырвавшись от нашей, взявшей ее на абордаж, помешала моим солдатам следовать за мной, вследствие чего я очутился один среди врагов, справиться с которыми я не мог, ввиду того что их было так много. Наконец они побороли меня, всего покрытого ранами; и как вы, сеньоры, верно, уже слышали, Эль-Учали удалось спастись со всей своей эскадрой, я же остался пленником в его власти, один печальный среди стольких веселых, один в плену среди стольких свободных, потому что в тот день пятнадцать тысяч христианских невольников, бывших гребцами в турецком флоте, получили желанную свободу. Меня увезли в Константинополь, где султан Селим назначил моего господина морским главнокомандующим за то, что он исполнил свой долг в сражении, взяв в доказательство своего мужества знамя Мальтийского ордена. В следующем году, именно в 1572-м, я был при Наварине и греб на главной турецкой галере с тремя фонарями {Три фонаря на корме были в те времена отличительным знаком корабля, на котором находился главнокомандующий флотом.}. И я видел здесь и заметил, что тогда был упущен случай захватить в порту весь турецкий флот, так как бывшие в нем левантинцы и янычары, уверенные, что на них нападут в самом порту, уже держали наготове свою одежду и пассамаки - это их башмаки, - чтобы бежать тотчас на берег, не ожидая сражения, так велик был страх, внушенный им нашим флотом. Однако небо распорядилось иначе, - не вследствие небрежности или беззаботности генерала, который командовал нашими, а за грехи всего христианства и потому, что Богу угодно и Он дозволяет, чтобы всегда у нас были палачи, карающие нас. Итак, Эль-Учали укрылся в Модоне - а это остров вблизи Наварина,- и, высадив здесь своих людей на берег, он укрепил вход в гавань и оставался себе там спокойно, пока сеньор дон Хуан не удалился. В этой экспедиции была захвачена галера под названием "Добыча", капитаном которой был один из сыновей знаменитого корсара Барбаруссы. Взяла ее главная неаполитанская галера по имени "Волчица", а ею командовал тот перун войны, отец солдат, счастливый и непобедимый капитан, имя которого Алваро де Басан, маркиз де Санта-Крус, и я не могу воздержаться, чтобы не рассказать, каким образом произошло то, что "Добыча" сделалась нашей добычей. Сын Барбаруссы был так жесток и так дурно обращался со своими пленниками, что, как только сидевшие за веслами гребцы увидели приближающуюся к ним и настигающую их галеру "Волчица", они все сразу бросили весла, схватили своего капитана, стоявшего на заднем баке и кричавшего им, чтобы они сильнее гребли, и, бросая его со скамьи на скамью, с кормы на нос, так его искусали, что едва он очутился за мачтою, как уже душа его очутилась в аду; до того велика была - как я уже говорил - жестокость, с которой он с ними обращался, и ненависть их к нему.

Мы вернулись в Константинополь и в следующем году, который был 1573-й, узнали, что дон Хуан Австрийский завоевал Тунис, отняв у турок это королевство, и отдал его Мулею Амету, - разрушив все надежды возвратить себе престол Мулея Амиды {Мулей Амет, или Магомет, и Мулей Амида были братья - сыновья Мулея Ассана, которому Карл V вернул тунисский престол, отнятый у него Кейредином Барбаруссой. Тунис был завоеван турками в 1570 г., а в 1573 г. дон Хуан (в этом походе участвовал и Сервантес) взял город снова и посадил на тунисский престол Мулея Амета, сместив Мулея Амиду, не пользовавшегося любовью народа.}, самого жестокого и храброго мавра, когда-либо жившего на свете. Потеря Туниса была очень чувствительна для султана, и с лукавством, свойственным всем членам его династии, он заключил мир с венецианцами, которые еще больше его желали мира; а в следующем, 1574 году, турки напали на Голету и на форт вблизи Туниса, оставленный наполовину недостроенным доном Хуаном. В то время как все эти события происходили, я продолжал грести на галере, без всякой надежды достичь свободы, - по крайней мере, я не надеялся получить ее путем выкупа, так как решил не сообщать отцу моему известия о моем несчастии.

Наконец пала Голета, пал и форт, так как осаждать эти два укрепления было собрано наемных турецких солдат семьдесят пять тысяч и более четырехсот тысяч мавров и арабов со всей Африки, и эта громадная рать была снабжена таким большим количеством военных припасов и орудий и таким множеством саперов, что своими руками и брошенными горстями земли они могли бы покрыть всю Голету и форт. Первой пала Голета, считавшаяся до тех пор неприступной крепостью, и пала она не по вине своих защитников, сделавших для защиты ее все, что они должны были и могли сделать, а благодаря легкости, с которою, как показал опыт, можно было возводить траншеи в этой песчаной пустыне. Обыкновенно находят воду на глубине двух футов, турки же не нашли ее и на глубине двух саженей. Итак, с помощью множества мешков, набитых песком, они возвели настолько высокие апроши, что они господствовали над крепостными стенами, и, так как турки стреляли с высоты, командовавшей над крепостью, осажденные не могли защищаться и упорствовать в своей защите. По тогдашнему общему мнению, нашим не следовало запираться в Голете и лучше было бы ждать врага в поле при высадке. Но те, которые так рассуждали, говорили необдуманно, доказывая свою неопытность в подобного рода делах, потому что, если и в Голете, и в форте было едва семь тысяч солдат, как же такое незначительное количество, хотя бы самых отважных храбрецов, могло выступить в открытое поле и взять верх над громадными силами неприятеля? И как можно удержать за собой твердыню, не получающую ниоткуда подкрепления, тем более когда ее осаждают враги, столь многочисленные и упорные и находящиеся в собственной своей стране? Впрочем, многие, а также и я, придерживались того мнения, что небо оказало особенную милость и благоволение Испании, допустив, чтобы турки уничтожили это гнездо и приют беззаконий, ненасытную эту моль и губку, всасывающую такое множество денег, которые здесь тратились без всякой пользы, - разве только для того, чтобы сохранить воспоминание о взятии этой крепости счастливейшей памяти непобедимым Карлом V, как будто для увековечения этой памяти, - что уже и есть, и будет, - нуждались в этих камнях.

И форт тоже пал, но туркам пришлось брать его пядь за пядью, так как защищавшие его солдаты сражались так храбро и упорно, что за время двадцати двух штурмов, которые им пришлось выдержать, они убили более двадцати пяти тысяч неприятелей, а из трехсот защитников форта, оставшихся в живых и взятых в плен, все оказались ранеными, - яркое и блестящее доказательство их отваги и доблести и того, как они хорошо защищали и отстаивали крепость. Сдался на капитуляцию маленький форт, или башня, стоявшая среди лагуны и находившаяся под начальствованием дона Хуана Саногера, валенсийского кабальеро и знаменитого воина. Был взят в плен и комендант Голеты дон Педро Пуэртокарреро, сделавший все, что было возможно, для защиты крепости и так близко принявший к сердцу падение ее, что он умер с горя по дороге в Константинополь, куда его вели пленником. Также был взят в плен и комендант форта по имени Габрио Сервелон, миланский кабальеро, знаменитый инженер и доблестный воин. В двух этих крепостях погибло немало людей, пользовавшихся известностью, и в числе их также и некто Паган Андреа де Ориа, рыцарь ордена Святого Иоанна, - человек великодушный, что он и доказал необычайной щедростью к брату своему, знаменитому Хуану Андpea де Ориа {Паган де Ориа, вступив в орден Святого Иоанна де Калатрава, отдал все свои обширные родовые имения младшему своему брату, Хуану Андреа.}. Смерть его была еще более достойна сожаления, оттого что он был убит несколькими арабами, которым он доверился, когда уже видел, что форт погиб; они предложили провести его в мавританской одежде в Табарка - маленькую гавань, или стоянку, принадлежавшую на том побережье генуэзцам, которые занимаются ловлей кораллов. Арабы отрубили ему голову и отнесли ее главнокомандующему турецким флотом, который оправдал на них нашу кастильскую пословицу: "Хотя бы измена и была на руку, но изменник ненавистен", - потому что, говорят, генерал велел повесить тех, которые принесли ему подарок, за то, что они не доставили рыцаря живым. В числе христиан, взятых в плен в форте, был также и некто по имени Педро де Агиляр, родом не знаю из какого местечка Андалузии, прапорщик крепостного гарнизона, превосходный солдат и человек редкого ума, в особенности же необычайно даровитый в том, что называют поэзией. Говорю это потому, что его судьба привела его на мою галеру, на одну скамью со мной, и сделала его невольником моего же хозяина; и прежде чем мы оставили форт, этот кабальеро сочинил два сонета вроде эпитафий: один - посвященный Голете, другой - форту; и, право, охотно прочел бы их вам, так как я знаю их наизусть и думаю, что они доставят вам скорее удовольствие, чем утомление.

Когда пленник назвал дона Педро де Агиляра, дон Фернандо переглянулся со своими товарищами и все трое улыбнулись; когда же он упомянул о сонетах, один из кабальеро сказал:

- Прежде чем продолжать, умоляю вашу милость, скажите мне, что сталось с этим доном Педро де Агиляром, о котором вы упомянули?

- Я знаю лишь то, - ответил пленник, - что по прошествии двух лет, которые он пробыл в Константинополе, он в одежде арнаута бежал с греческим шпионом, а затем мне неизвестно, вернул ли он или нет себе свободу; хотя я думаю, что вернул, потому что год спустя я видел того грека в Константинополе, но не мог его спросить, удачно ли было их путешествие.

- Удачно, - ответил кабальеро, - потому что этот дон Педро мой брат, и он теперь у нас на родине, здоров, богат, женат и имеет трех детей.

- Да будет благословен Бог, - воскликнул пленник, - за великую милость, которую он ему оказал, так как, по моему мнению, нет в мире счастья, равного возвращению утраченной свободы!

- Я знаю также, - продолжал рыцарь, - и сонеты, сочиненные моим братом.

- В таком случае скажите их нам, милость ваша, - попросил пленник, - потому что вы сумеете это сделать лучше, чем я.

- С удовольствием, - ответил кабальеро. - В сонете, посвященном Голете, говорится следующее.