Часть вторая. Глава VIII. в которой говорится о том, что случилось с Дон Кихотом, ехавшим на свидание с сеньорой своей Дульсинеей Тобосской

- Да будет благословен всемогущий Аллах! - говорит Амет бен-Енхели, приступая к этой восьмой главе. - Да будет благословен Аллах! - повторяет он три раза и говорит, что воссылает эти благословения, потому что уже видит Дон Кихота и Санчо в открытом поле, и читатели забавной его истории могут рассчитывать, что с этого времени начнутся подвиги и причуды Дон Кихота и его оруженосца. Автор просит читателей забыть прежние рыцарские деянья изобретательно-остроумного идальго и устремить свои взоры на те, которые впереди и теперь начнутся по дороге в Тобосо, как первые подвиги его начались в долине Монтиель. И, действительно, немногого просит он сравнительно с тем, что обещает; итак, он продолжает свой рассказ.

Дон Кихот и Санчо остались одни, но едва Сансон удалился, как Росинант начал ржать, а Серый стонать, и оба они - и рыцарь и оруженосец - сочли это за хороший знак и счастливейшее предзнаменование, хотя, если говорить правду, рев и стон Серого были сильнее ржания лошади, из чего Санчо заключил, что его счастье превысит и возьмет верх над счастьем его господина, не знаю, не основываясь ли на астрологии {Astrologia judiciara, т. е. искусство предвидеть события и угадывать судьбу отдельных лиц, основанное на наблюдении природных явлений, вера в которое в те времена была всеобщей. Сервантес при всяком удобном случае высмеивает и это суеверие в числе других народных суеверий.}, которую он, быть может, изучил, хотя история и умалчивает об этом; только слышали, что он, когда спотыкался или падал, говорил: лучше было бы ему вовсе не выходить из дому, потому что спотыкание и падение не приводят ни к чему другому, как только к разорванному башмаку или к сломанным ребрам; и хотя и глупый, в этом он не очень был далек от истины.

Дон Кихот сказал ему:

- Санчо, друг, ночь надвигается быстро, и более темная, чем нужно нам, чтобы мы могли еще при дневном свете добраться до Тобосо, куда я решил ехать прежде, чем предпринять какое-либо приключение. Там я заручусь благословением и милостивым позволением несравненной Дульсинеи, и с этим позволением я думаю и уверен, что завершу и доведу до счастливого конца всякое опасное приключение, потому что ничего в жизни не может придать больше доблести странствующим рыцарям, как уверенность в благосклонности к ним их дам.

- И я это думаю, - сказал Санчо, - но считаю, что вашей милости будет затруднительно говорить и видеться с сеньорой Дульсинеей наедине и во всяком случае так, чтобы вы могли получить ее благословение, разве только она бросит вам его через забор двора, где я ее видел в первый раз, когда привез ей письмо с известием о нелепостях и безумствах, совершаемых вашей милостью в глубине Сьерра-Морены.

- Забором показалось тебе то место, Санчо, - спросил Дон Кихот, - где, или откуда, ты видел эту никогда достаточно не восхваленную красоту и изящество? Наверное, это было не что иное, как галлереи, портики, аркады - или как их там называют - роскошных королевских дворцов.

- Все может быть, - сказал Санчо,- но мне показалось, что это был забор, если только память не изменяет мне.

- Тем не менее мы поедем туда, Санчо, - возразил Дон Кихот. - Лишь бы только я увидел ее, мне все равно, будет ли это через забор, или окно, или же через решетку, или щель садовой ограды, потому что каждый луч, который исходит от солнца красоты ее, проникнет к моим глазам, осветит разум мой и укрепит мое сердце так, что я буду единственным и не имеющим равного себе по мудрости и доблести.

- Но, по правде говоря, сеньор, - ответил Санчо, - когда я видел это солнце сеньоры Дульсинеи Тобосской, оно не светило так ярко, чтобы бросать какие-либо лучи, и, должно быть, это происходило оттого, что ее милость в то время просеивала пшеницу, как я говорил, и поднявшаяся густая пыль, точно облако, ложилась кругом ее лица и затмевала его.

- Как! Ты все еще, Санчо, - сказал Дон Кихот, - продолжаешь говорить, думать, верить и настаивать, что моя сеньора Дульсинея просеивала пшеницу, хотя это такое занятие и такая работа, которая очень далека от всего, что делают и должны делать знатные лица, созданные и предназначенные для совершенно иных занятий и развлечений, по которым уже на расстоянии выстрела из арбалета можно видеть их высокое звание? Плохо помнишь ты, о Санчо, эти стихи нашего поэта, в которых он описывает нам работы, какими занимались в тех хрустальных своих жилищах четыре нимфы, когда они вынырнули из любимого ими Тахо и сели на зеленом лугу изготовлять богатые ткани, описываемые изобретательно-остроумным поэтом, и которые были сплетены и сотканы из золота, шелка и жемчуга {Ода Гарсиласо де Вега (3-я эклога); Сервантес, по-видимому, чувствует особенную любовь и уважение к Гарсиласо.}. И таким же образом, должно быть, была занята и моя сеньора, когда ты ее видел; разве только зависть, проявляемая каким-то злым волшебником ко всему, что меня касается, превращает и придает совершенно иные образы тому, что доставляет мне удовольствие. Итак, я боюсь, что и в истории о моих подвигах, которая, как говорят, напечатана, если автор ее какой-нибудь враждебный мне мудрец, он мог заменить одну вещь другой и к одной правде примешать тысячи неправд, доставляя себе забаву рассказывать совершенно другие события, чем те, которые требуются продолжением истинной истории. О зависть, корень бесконечных зол и червоточина добродетелей! Все пороки, Санчо, ведут за собой что-то, не знаю, как бы вроде наслаждения, а зависть ведет за собой только недовольство, ненависть, бешенство!

- И я также говорю это, - ответил Санчо, - и думаю, что в том сказании или в истории, о которой нам сообщил бакалавр Карраско, будто видел ее, должно быть, и с моим добрым именем не очень то церемонятся и порастрясли его порядком туда и сюда, во все стороны, подметая им, как говорится, все улицы. А между тем, клянусь честью хорошего человека, я не говорил дурно ни о каком волшебнике, и у меня нет такой удачи и счастья, чтобы могли бы мне завидовать. Правда, я немного насмешлив и имею некоторую склонность к лукавству. Но все это спрятано и скрыто под широким плащом моей всегда естественной и нимало не притворной простоты, и если не из-за чего другого, так только из за того, что я искренно и твердо верю, как я это и делаю, в Бога и во все, чего придерживается и во что верит святая римско-католическая церковь, и что я смертельный враг - какой я и есть - евреев, историки должны были бы смилосердиться надо мной и хорошо обращаться со мной в своих писаниях. Но пусть говорят что хотят, так как наг я родился, наг я есть, ничего не проигрываю и ничего не выигрываю и, хотя я и попал в книги и перехожу из рук в руки по всему свету, ни на грош не забочусь о том, что обо мне скажут.

- Это, Санчо, - ответил Дон Кихот, - похоже на то, что случилось с одним знаменитым современным поэтом, который, написав злую сатиру против дам легкого поведения, не включил в нее одну даму, относительно которой еще существовало сомнение, легкого ли она поведения или нет. Видя, что ее имени нет в списке этих дам, она пожаловалась поэту, спросив его, что же он видел такое в ней, что не включил ее в их число, и требовала, чтобы он дополнил свою сатиру, поместив и ее туда, а если же нет - пусть он остерегается ее гнева. Поэт исполнил ее желание и наговорил о ней в своей сатире вещей похуже тех, которые могли бы сказать дуэньи, а она осталась очень довольна, видя, что приобрела известность, хотя бы и позорную. Кстати, можно припомнить еще и того пастуха, о котором рассказывают, что он поджег и сжег дотла знаменитый храм Дианы, считавшийся одним из семи чудес света, с единственной целью, чтобы имя его пережило века. И хотя было издано постановление, чтобы никто не упоминал его имени ни устно, ни письменно, и он не достиг бы таким образом своей цели, но все же, несмотря на это, стало известным, что его звали Геростратом. В том же роде является и случай, приключившийся в Риме с императором Карлом V и одним знатным римлянином. Император желал видеть знаменитый храм Делла-Ротонда, в древности называвшийся храмом Всех богов, а теперь с большим правом Всех святых - здание, сохранившееся лучше остальных зданий, воздвигнутых язычеством в Риме, и наиболее ярко свидетельствующее о величии и великолепии его строителей {Это всем известный Пантеон, воздвигнутый Агриппой, зятем Августа, в честь Юпитера и всех богов. Он был обращен в христианскую церковь папой Бонифацием IV в 608 г., а в 830 г. папа Григорий II посвятил эту церковь всем святым.}. Крыша его выпуклая, похожа по форме на разрезанный пополам апельсин, и все здание необычайно громадных размеров и очень светлое, хотя свет падает в него только через одно окно, или, вернее, через круглое отверстие в куполе. Оттуда-то император и рассматривал здание, а рядом с ним стоял знатный римлянин, объяснявший ему красоты и тонкости этого великолепного сооружения и его образцовой архитектуры. Когда они отошли от отверстия, знатный римлянин сказал императору: "Тысячу раз, Священное Ваше Величество, приходило мне желание заключить в свои объятия Ваше Величество и броситься через это отверстие вниз, чтобы оставить по себе на свете вечную славу". "Благодарю вас, - ответил император, - что вы не привели в исполнение такую злую мысль; и отныне впредь я не подвергну больше искушению вашу верность мне. Итак, приказываю вам никогда не говорить со мной и не быть там, где я буду находиться". И с этими словами он отпустил его и оказал великую милость. Этим я хочу сказать, Санчо, что желание приобрести славу - в высшей степени деятельное и могущественное побуждение. Как ты думаешь, что заставило Горация в полном вооружении броситься с моста в глубину Тибра? Из-за чего Муций сжег себе руку? Что побудило Курция низвергнуться в пылающую пучину, открывшуюся среди Рима? Что принудило Цезаря наперекор всем зловещим предсказаниям перейти через Рубикон? Или, обращаясь к более современным примерам: что заставило погрузить на дно корабли, просверлив в них дыры, и этим отрезать отступление высадившимся на берег Нового Света доблестным испанцам под предводительством благороднейшего Кортеса? Все эти и еще разные другие великие подвиги были, есть и будут достоянием славы, к которой люди стремятся, как к награде и к доле бессмертия, заслуженной высокими деяниями; хотя мы, католики-христиане и странствующие рыцари, должны больше заботиться о вечной славе грядущих веков в эфирных областях неба, чем о суетной славе, приобретаемой в земной скоропреходящей жизни, так как слава эта, как бы она долго ни длилась, должна кончиться с концом мира, срок которому уже предопределен. Итак, о Санчо, действия наши не должны переходить за пределы, начертанные исповедуемой нами христианской религией. Убивая великанов, мы имеем в виду убивать надменность; зависть мы убиваем благородством и сдержанностью, гнев - душевным спокойствием; обжорство и сонливость - умеренностью в еде и бодрствованием; невоздержанность и сладострастие - верностью к тем, которых мы избрали властительницами наших дум; лень - скитанием по всем частям света в поисках приключений, которые могут нас сделать и делают нас, сверх того что мы добрые христиане, еще и знаменитыми рыцарями. Вот, Санчо, те средства, которыми достигаются вершины похвалы, являющейся следствием доброй славы.

- Все, что ваша милость сказала до сих пор, - ответил Санчо, - я понял очень хорошо, но тем не менее хотел бы, чтобы милость ваша объяснила мне одно недомнение, которое только что сейчас пришло мне в голову.

- Недоумение, - хотел ты, верно, сказать, Санчо, - поправил его Дон Кихот. - Спрашивай, в добрый час, и я отвечу тебе, что сумею.

- Скажите мне, сеньор, - спросил Санчо, - эти Юлии или Августы и все эти знаменитые рыцари, о которых вы говорили и которые уже давно умерли, где они теперь?

- Язычники, - ответил Дон Кихот, - должно быть, находятся в аду; а христиане, если они были добрые,- в чистилище или в раю.

- Хорошо, - сказал Санчо, - но мне бы хотелось знать: перед гробницами, в которых лежат тела этих знатных сеньоров, есть ли там серебряные лампады, украшены ли стены их часовен костылями, саванами, париками, восковыми ногами и глазами {Часовен, украшенных таким образом, было множество в Испании.}, а если не этим, то чем же они украшены?

На это Дон Кихот ответил:

- Гробницами язычников служили большей частью роскошные храмы. Пепел сожженного трупа Юлия Цезаря был положен под каменной пирамидой необычайной высоты, которую теперь в Риме называют Иглой Святого Петра {Египетский обелиск, поставленный Фонтаной в 1586 г. напротив церкви Св. Петра. Дон Кихот повторяет здесь народное сказание о том, будто бы под упомянутым обелиском похоронен пепел великого Юлия Цезаря.}. Гробницей императора Адриана служил замок такой величины, как большое село, и его называли Moles Hadriani, a теперь он известен в Риме под именем замка Святого Ангела. Королева Артемиза похоронила своего супруга, короля Мавзолея, в гробнице, которую считали одним из семи чудес света. Но все эти и многие другие гробницы, возведенные язычниками, не были украшены саванами и разными приношениями и символами, свидетельствующими о том, что в них похоронены святые.

- К этому-то я и метил, - объявил Санчо, - а теперь скажите мне, что больше: воскресить ли мертвого или убить великана?

- Ответ может быть только один,- сказал Дон Кихот, - конечно, воскресить мертвого.

- Вот я вас и поймал, - объявил Санчо. - Значит, слава тех, кто воскрешает мертвых, дает зрение слепым, выпрямляет ноги хромых, возвращает здоровье больным, перед гробницей которых горят лампады, и часовни их наполнены набожными людьми, молящимися на коленях у их мощей, эта слава и в настоящей и в будущей жизни выше той славы, которую все языческие императоры и странствующие рыцари, сколько бы их ни было на свете, оставили и оставят по себе.

- Не оспариваю также и этой истины, - ответил Дон Кихот.

- Таким образом, эта слава, эти приношения, эти привилегии, как их называют, - сказал Санчо, - принадлежат останкам и мощам святых, которые с одобрения и разрешения нашей святой матери церкви украшены лампадами, восковыми свечами, саванами, костылями, живописью, восковыми ногами и глазами, благодаря чему умножается благочестие и увеличивается их христианская слава. Останки святых, или их мощи, несут на плечах своих короли, прикладываются к кусочкам от их костей и украшают или обогащают ими свои домовые часовни и наиболее почитаемые ими алтари.

- Какое ты хочешь вывести заключение из всего сказанного тобой, Санчо? - спросил Дон Кихот.

- Вот какое, ответил Санчо. - Нам бы следовало сделаться святыми, и тогда мы бы скорее достигли славы, к которой стремимся; и заметьте, сеньор, что вчера или третьего дня (случилось это столь недавно, что можно так выразиться) были возведены в святые и причтены к их лику два босоногих монаха {Эти двое были: Диего де Алькала, который умер в 1463 г. и был причислен к лику святых в 1588 г., так же как и Педро де Алькантара, умерший в 1562 г.}, а к железным цепям, которыми они опоясывали и истязали свое тело, теперь считается за большое счастье прикладываться и прикасаться, и они пользуются большим почетом, как говорят, чем меч Роланда, лежащий в арсенале нашего сеньора короля, которого да хранит Господь. Так что, сеньор мой, лучше быть бедным монахом какого бы то ни было ордена, чем доблестным странствующим рыцарем. Две дюжины покаянных ударов бичом перед Богом большая заслуга, чем две тысячи ударов копьем, нанесенных великанам, чудовищам или драконам.

- Все это так, - ответил Дон Кихот, - но не все мы можем быть монахами, и много дорог, по которым Бог ведет своих избранных на небо. Рыцарство - религия, и в раю есть святые рыцари.

- Да, - ответил Санчо. - Но я слышал, будто бы на небе больше монахов, чем странствующих рыцарей.

- Это оттого, - ответил Дон Кихот, - что число монахов больше числа странствующих рыцарей.

- Много странствующих, - сказал Санчо.

- Много, - согласился Дон Кихот,- но не многие из них заслуживают название рыцарей.

В таких и тому подобных разговорах провели они ночь и следующий день, и за это время с ними не приключилось ничего достойного упоминания, что немало огорчило Дон Кихота. Наконец на другой день, при наступлении ночи, перед глазами их раскинулся великий город Тобосо, при виде которого радость наполнила душу Дон Кихота, а печаль - душу Санчо, оттого что он не знал, где жила Дульсинея, и никогда в жизни не видал ее, как не видал ее и его господин; так что оба они были взволнованы: один - от ожидания видеть ее, другой - потому что не видел ее; и Санчо не мог и представить себе, что он будет делать, когда его господин пошлет его в Тобосо.

Наконец Дон Кихот решил въехать в город лишь с наступлением ночи, а до тех пор они остановились под несколькими дубами, находившимися вблизи Тобосо, и, когда назначенный срок настал, они въехали в город, где с ними приключились дела, очень похожие на дело {Cosas que à cosas llegan - "дела, достигающие до дел".}.