Часть первая. Глава XIX. О мудром разговоре, который Санчо вел со своим господином, о приключении с мертвым телом и о других замечательных событиях

- Мне кажется, сеньор мой, что все эти несчастья, обрушившиеся на нас в последние дни, были, вне всякого сомнения, наказанием за грех против рыцарского устава, в который впала ваша милость, не сдержав своей клятвы не есть хлеба со скатерти, не забавляться с королевой и не делать и остального, что еще за этим следовало и что ваша милость клялась исполнять, пока вам не удастся добыть себе шлема Меландрина или как там зовут мавра, хорошенько не помню.

- Ты вполне прав, Санчо, - сказал Дон Кихот, - но, говоря по правде, я забыл о моей клятве, и за то, что ты во время не напомнил мне о ней, с тобой приключилась - можешь в этом быть уверен - неприятность с подбрасыванием на одеяле. Впрочем, я заглажу свою ошибку, так как в рыцарском ордене имеются средства все уладить.

- Но разве и я клялся в чем-либо?- спросил Санчо.

- Неважно, что ты не клялся, - ответил Дон Кихот, - достаточно и того, что я считаю тебя не совсем свободным от соучастия, и, так ли оно на деле или нет, недурно было бы принять нам какие-нибудь меры для исправления нашей ошибки.

- Если дело так обстоит, - сказал Санчо, - постарайтесь, ваша милость, не забыть сказанного вами сейчас, как вы забыли свою клятву; иначе привидениям может опять прийти охота потешиться надо мной и даже и над вашей милостью, если они увидят, до чего вы упорны.

В этих и подобных разговорах ночь застигла их среди дороги прежде, чем они нашли или добрались до места, где им можно было бы переночевать; но хуже всего было то, что они умирали с голоду, так как вместе с сумками исчезла и их кладовая со всеми съестными припасами. К довершению беды им встретилось приключение, которое без искусственной натяжки действительно можно было назвать таковым. Наступила довольно темная ночь, но, несмотря на это, они продолжали свой путь, так как Санчо полагал, что раз они находятся на большой дороге, то, проехав одну или две мили, они непременно должны попасть на какой-нибудь постоялый двор. И вот голодный оруженосец и господин его тоже с сильным желанием поесть, путешествуя таким образом в ночной темноте, увидели, что навстречу им по той же дороге движется великое множество огней, казавшихся чем-то вроде движущихся звезд. При виде этих огней Санчо чуть не обмер от страха, да и Дон Кихоту стало не по себе, один дернул осла за недоуздок, другой придержал лошадь за повод, и оба они остановились и стали внимательно всматриваться, что бы это могло быть. Они видели, что огни приближались к ним, и чем больше они приближались, тем больше увеличивались. При этом зрелище Санчо задрожал, как человек, принявший внутрь ртуть {Temblar соте un azogado - общеупотребительное испанское выражение, основанное на мысли, что те, которые принимают ртуть, azogue, или вдыхают ее, подобно рабочим в ртутных рудниках, дрожат, как и сам металл.}, а у Дон Кихота волосы встали дыбом, но он тотчас же, несколько приободрившись, сказал:

- Нет сомнения, Санчо, что это одно из величайших и самых опасных приключений, в котором мне нужно будет выказать всю мою храбрость и мужество.

- Несчастный я! - воскликнул Санчо. - Если и это приключение окажется опять с привидениями, как мне сдается, где же нам набраться ребер, чтобы выдержать его?

- Пусть будет сколько угодно привидений, - сказал Дон Кихот, - но я не допущу, чтобы они дотронулись хоть до нитки твоего платья; и если в тот раз они пошутили над тобой, это случилось потому, что я не мог перебраться через забор двора; теперь же мы в открытом поле, где я в состоянии размахнуться мечом, как захочу.

- А если они заворожат и сделают его бессильным, как в тот раз, - сказал Санчо, - какая будет польза от того, в открытом ли мы поле или нет?

- Тем не менее, - возразил Дон Кихот, - прошу тебя, Санчо, запасись мужеством, а сколько его у меня, ты увидишь на деле.

- Да, я запасусь мужеством, если Богу будет угодно, - ответил Санчо.

И оба, отъехав немного в сторону, стали снова внимательно всматриваться, что бы такое могли быть эти двигавшиеся огни, и вскоре они различили большое число людей, одетых в белые балахоны {Encamisados (одетые в белые рубахи поверх одежды) - выражение, чаще всего употребляемое по отношению к солдатам, прибегавшим к этой хитрости во время ночных нападений, чтобы признать друг друга в темноте.}. Это страшное видение окончательно погасило мужество в душе Санчо Пансы, и он застучал зубами, как в припадке четырехдневной лихорадки; его дрожь и стучание зубами еще усилились, когда они ясно рассмотрели, что это такое: они увидели около двадцати человек в длинных белых балахонах верхом, с зажженными факелами в руках, а за ними следовали носилки, покрытые трауром, за которыми ехало еще шесть всадников, облаченных в траур до самых ног их мулов, - что это были мулы, а не лошади, хорошо было видно по их спокойной поступи. Ехали белые привидения, что-то бормоча себе под нос тихим и жалобным голосом. Это изумительное видение в такой час и в таком пустынном месте могло, без сомнения, наполнить страхом сердце Санчо и даже сердце его господина, что действительно и случилось с Дон Кихотом. Но Санчо окончательно забыл свое намерение запастись мужеством. С господином же его произошло противоположное, так как его фантазия тотчас же ярко разрисовала ему, что это одно из приключений, описанных в его книгах. Он вообразил себе, что носилки - погребальные дроги, а на них везут какого-нибудь тяжелораненого или мертвого рыцаря, отомстить за которого предназначено единственно ему. Без дальнейших размышлений он, взяв наперевес копье, уселся крепче в седле и с благородной осанкой и мужественным видом стал посреди дороги, по которой белые привидения неминуемо должны были проехать. Когда же он увидел их вблизи себя, то громким голосом воскликнул:

- Остановитесь, рыцари, кто бы вы ни были, и дайте мне отчет: откуда и куда вы едете, кто вы такие и что у вас там, на этих носилках? По всем признакам вы или сами совершили, или над вами было совершено кем-либо злодеяние, - мне же следует и необходимо это знать для того, чтобы наказать вас за содеянное вами зло или же отомстить за нанесенную вам обиду!

- Мы спешим, - ответило одно из белых привидений, - а до постоялого двора еще далеко, и мы не можем останавливаться, чтобы дать вам обстоятельный отчет, которого вы требуете. - И, пришпорив мула, привидение двинулось вперед. Сильно раздраженный таким ответом, Дон Кихот схватил мула за узду и сказал:

- Остановитесь и будьте вежливее! Дайте отчет, которого я требую; если же нет, вызываю всех вас на поединок со мной.

Мул был пуглив, и, когда почувствовал, что его схватили за узду, он так испугался, что поднялся на дыбы и сбросил своего седока на землю. Слуга, шедший пешком, увидав, что его господин в белом одеянии упал с мула, начал поносить Дон Кихота, который, воспылав гневом, не раздумывая ни минуты, наклонив копье, устремился на одного из всадников, одетых в траур, и, тяжело ранив его, сбросил на землю; затем он обратился к

остальным, и, действительно, стоило посмотреть, с какой он быстротой нападал на них и разбивал их: казалось, что в ту минуту у Росинанта выросли крылья, так он легко и гордо выступал. Всадники, облаченные в белое, были люди пугливые и безоружные, поэтому они поспешили тотчас же отказаться от битвы и бросились бежать по полю с зажженными факелами, более всего напоминая собой ряженых, забавляющихся в дни празднеств и торжеств. А одетые в траур - закутанные и опутанные своими шлейфами и длинными облачениями - не могли двинуться с места; поэтому Дон Кихот, не подвергаясь ни малейшей опасности, всех их побил и заставил против их воли покинуть место действия, так как они думали, что на них напал не человек, а сам дьявол, явившийся из преисподней, чтобы отнять у них труп, который они несли на носилках. Все это видел Санчо; удивленный отвагой своего господина, он подумал про себя: "Несомненно, этот мой господин в самом деле такой мужественный и храбрый, как он говорит".

На земле, близ первого всадника, сброшенного мулом, лежал горящий факел, при свете которого Дон Кихот увидел упавшего. Он подошел к нему, приставил ему к лицу острие копья и потребовал, чтобы он сдался; если же нет, грозил убить его. На это упавший ответил:

- Кажется, я вполне сдался, потому что не могу двинуться с места: у меня нога сломана. Умоляю вашу милость, если вы рыцарь-христианин, не убивайте меня, иначе вы совершите великое святотатство, потому что я лисенсиат и уже посвящен в духовный сан.

- Какие же черти принесли вас сюда, если вы духовное лицо? - воскликнул Дон Кихот.

- Какие черти, сеньор? - ответил упавший. - Несчастная моя судьба.

- И еще более несчастная судьба ожидает вас, - объявил Дон Кихот,- если вы тотчас же не удовлетворите меня, ответив на вопрос, первоначально предложенный мною вам.

- Удовлетворю вашу милость немедленно, - сказал лисенсиат. - Итак, да будет известно вашей милости, что, хотя я перед тем сказал, что я лисенсиат, я только бакалавр, и зовут меня Алонсо Лопес. Родом я из Алькобендаса, и вместе с другими одиннадцатью священнослужителями, теми самыми, которые убежали с факелами, едем мы из города Баэса в город Сеговию, провожая мертвое тело, лежащее на этих носилках,- труп дворянина, умершего в Баэсе, где он был похоронен, а теперь, как я уже говорил, мы везем его останки в фамильный склеп в Сеговию, откуда он родом.

- А кто его убил? - спросил Дон Кихот.

- Бог, посредством гнилой горячки, которая и унесла его, - ответил бакалавр.

- Таким образом, - сказал Дон Кихот, - Господь Бог избавил меня от труда отомстить за смерть этого человека, что я должен был бы сделать, если бы его убил кто-нибудь другой; а так как он умер по воле пославшего ему смерть, остается лишь одно: молчать и пожать плечами, потому что я сделал бы то же, если бы Он убил и меня самого. Но я желал бы, чтобы вы, ваше преподобие, знали, что я рыцарь, родом из Ламанчи, по имени Дон Кихот и что моя профессия и мое призвание - скитаться по всему свету, исправляя зло и уничтожая несправедливость и обиды.

- Не знаю, как вы там исправляете зло, - сказал бакалавр, - но что касается меня, вы не исправили, а нанесли мне зло, сломав мне ногу, вследствие чего я буду хромать до конца моих дней; относительно же уничтожения обид, вы не уничтожили, а, напротив, нанесли мне неизгладимую на всю жизнь обиду; и самое большое несчастие, обрушившееся на меня, была встреча с вами в ваших поисках приключений.

- Не все вещи случаются на один и тот же лад, - сказал Дон Кихот, - беда ваша, сеньор бакалавр Алонсо Лопес, заключалась в том, что вы ехали ночью, одетые в стихари, с зажженными факелами, с тихим пением и обвешанные трауром, так что, действительно, вы казались какой-то чертовщиной и порождением ехидны. Поэтому я не мог не исполнить своей обязанности и не напасть на вас. Я напал бы на вас и тогда, если бы был даже вполне уверен, что вы самые что ни на есть дьяволы из преисподней, за которых я вас все время считал и принимал.

- Раз уж мне выпала столь несчастная судьба, - сказал бакалавр, - то прошу вашу милость, сеньор странствующий рыцарь, лишивший меня возможности странствовать: помогите мне выбраться из-под этого мула, так как у меня нога прищемлена между стременем и седлом.

- Я бы говорил, пожалуй, до завтрашнего дня, - сказал Дон Кихот, - а вы чего же ждали и не сказали мне о своей беде?

И он немедленно позвал Санчо, но тот не очень-то спешил, так как был занят разгрузкой вьючного мула, которого добрые сеньоры вели за собой, хорошо нагруженного съестными припасами. Санчо устроил мешок из своего плаща и, наложив туда всего, что мог и что туда влезло, взвалил мешок на своего осла и затем тотчас побежал на зов Дон Кихота, которому он и помог вытащить сеньора бакалавра из-под его мула; усадив его на седло, он подал ему факел, а Дон Кихот сказал бакалавру, чтобы он ехал вслед за бежавшими своими товарищами и попросил бы у них от его имени извинения за оскорбление, которое он им нанес и которое не в его власти было не нанести им. А Санчо еще добавил:

- Если б случайно эти сеньоры пожелали узнать, кто был тот храбрый человек, который так хорошо отделал их, скажите им, ваша милость, что это был знаменитый Дон Кихот Ламанчский, называемый другим именем: Рыцарь Печального Образа.

Тогда бакалавр сказал, уезжая:

- Я забыл предупредить вашу милость, что вы отлучены от церкви за то, что насильственно подняли руку на священные предметы: "juxta illud si quis suadente diabolo" {Если кто по наущению дьявола (лат.).} и т. д.

- Я этой латыни не понимаю, - ответил Дон Кихот, - но хорошо знаю, что поднял я не руку, а вот это копье; сверх того, я не подозревал, что оскорбляю духовных лиц или церковные предметы, к которым, как верующий католик и добрый христианин, я питаю достодолжное уважение, а думал, что нападаю на привидения и чудища с того света. Но даже если б оно и не было так, все же в памяти у меня хранится то, что случилось с Си-дом Руи Диасом, когда он сломал вдребезги кресло королевского посланника в присутствии Его Святейшества Папы, за что тот отлучил его от церкви; а тем не менее добрый Родриго де Бивар вел себя в тот день как самый благородный и мужественный рыцарь.

Услыхав это, бакалавр, как уже было сказано, уехал, не ответив ни слова. А Дон Кихот спросил Санчо, что побудило его именно теперь, а не в другое время, назвать его Рыцарем Печального Образа.

- Сейчас скажу вам, - ответил Санчо, - я смотрел на вас несколько минут при свете факела, который держал в руках тот несчастный хромой, и, право, у вашей милости было самое жалкое лицо, которое я когда-либо видел; должно быть, это произошло или оттого, что вы сильно утомились в бою, или же от недостающих у вас передних и коренных зубов.

- Вовсе не то, - ответил Дон Кихот, - но мудрецу, которому предстоит написать историю моих подвигов, показалось, без сомнения, уместным, чтобы я избрал себе прозвище, как это делали все рыцари в былые времена; один из них назывался Рыцарем Пылающего Меча, другой - Рыцарем Единорога, третьего звали Рыцарем Феникса, этого - Рыцарем Грифа, того - Рыцарем Смерти, и под этими прозвищами и девизами они были известны на всем земном шаре. Итак, я говорю, что упомянутый мудрец внушил тебе мысль и вложил тебе в уста назвать меня теперь Рыцарем Печального Образа, как я отныне и намерен называться. А чтоб это прозвище еще лучше ко мне шло, я, когда окажется случай, велю нарисовать на своем щите необычайно печальную фигуру.

- К чему вам тратить время и деньги на изображение такой фигуры, - сказал Санчо, - вам надо сделать лишь одно: пусть ваша милость покажет свою фигуру, и тем, которые будут смотреть на вас, откройте свое лицо, и тотчас же, без всякого промедления и всяких изображений и щитов вас назовут Рыцарем Печального Образа. Поверьте мне, что я говорю правду, и уверяю вас, милость ваша сеньор (будь сказано в шутку), что голод и потеря коренных зубов до того обезобразили ваше лицо, что, как я уже говорил, вам отлично можно обойтись без изображения печального образа на щите.

Дон Кихот рассмеялся над шуткой Санчо, но тем не менее он решил принять новое прозвище и дать разрисовать свой щит, как он намеревался.

Дон Кихот захотел удостовериться, действительно ли на носилках лежит труп или нет, но Санчо не согласился на это, сказав:

- Сеньор, опасное это приключение кончилось для вашей милости более счастливо, чем все остальные, при которых я присутствовал; но эти люди, хотя и побежденные и обращенные в бегство, могут, однако, одуматься и понять, что с ними расправился всего лишь один человек; рассерженные этим и устыдившись, они могут ободриться и вернуться, разыскать нас и хорошенько нас проучить. Осел в исправности, горы вблизи, голод мучит нас, и нам остается лишь одно: спокойным шагом удалиться отсюда, и, как говорится, пускай мертвый ложится в могилу, а живой берется за хлеб.

С этими словами Санчо, погнав вперед своего осла, попросил и господина своего следовать за ним, что тот, считая, что Санчо прав, и сделал без всякого возражения.

Они проехали небольшое расстояние между двумя холмами и очутились на уединенной, обширной поляне, где оба спешились, и Санчо разгрузил здесь своего осла. Господин и слуга растянулись на зеленой траве и, благодаря приправе голода, одновременно позавтракали и пообедали, пополдничали и поужинали, набив свои желудки многими лакомыми припасами, которые сопровождавшие покойника сеньоры церковники (редко забывающие основательно позаботиться о себе) везли с собой на вьючном муле. Но с Дон Кихотом и его оруженосцем приключилась новая беда, которую Санчо счел за худшую из всех, а именно: у них не оказалось не только вина, а даже и воды, чтоб промочить себе горло. Терзаемый жаждой Санчо, заметив, что луг, на котором они сидели, в изобилии покрыт свежей, сочной травой, сказал то, что будет изложено в следующей главе.