Часть вторая. Глава LVII. в которой идет речь о том, как Дон Кихот простился с герцогом и что произошло у него с девушкой герцогини, умной и развязной Алтисидорой

Дон Кихоту казалось, что хорошо было бы расстаться с праздной жизнью, которую он вел в этом замке, так как он считал, что очень виноват, так как лениво замыкается среди бесконечных угощений и пиров, устраиваемых для него, как для странствующего рыцаря, герцогом и герцогиней; и ему казалось, что придется дать небу строгий отчет за эту его праздность и уединение. Итак, он однажды попросил разрешения у герцога и герцогини уехать от них. И они дали ему просимое разрешение, выказывая большое огорчение, что он покидает их. Герцогиня дала Санчо письма его жены, над которыми он пролил слезы, говоря:

- Кто бы мог подумать, что такие великие надежды, как те, которые были вызваны в сердце жены моей Тересы Панса известием о моем губернаторстве, кончатся тем, что я теперь снова вернусь к тягостным приключениям моего господина Дон Кихота Ламанчского? Но тем не менее я рад видеть, что Тереса моя вела себя так, как ей следовало, послав герцогине желудей, потому что, если б она их не послала, я был бы очень огорчен, а она выказала бы неблагодарность. То, что меня утешает, - это мысль, что подношение это не может быть названо подкупом, потому что я тогда уже был губернатором, когда она прислала желуди, и в порядке вещей, чтобы те, которые получили какую-нибудь милость, выражали свою признательность, хотя бы и пустяками. Верно то, что наг я поступил на губернаторство и наг оставил его; поэтому я могу со спокойной совестью сказать, а это немало: "Наг я родился, наг я остался, ничего не потерял и ничего не выгадал".

Так говорил сам с собой Санчо в день отъезда, а Дон Кихот, простившись накануне вечером с герцогом и герцогиней, выехал рано утром в полном вооружении на площадь перед замком. Вся прислуга смотрела на него с галереи, и даже герцогская чета вышла еще раз взглянуть на него. Санчо сидел на своем Сером, со своими дорожными сумками, чемоданчиком и съестными припасами, в высшей степени довольный, так как герцогский мажордом, игравший роль Трифальди, передал ему кошелек с двумястами червонцев для покрытия путевых их расходов, но этого еще Дон Кихот не знал. В то время как все глаза были устремлены на Дон Кихота, вдруг среди других дуэний и девушек герцогини, тоже смотревших на рыцаря, раздался голос, и развязная и остроумная Алтисидора жалобным тоном заговорила:

Слушай, злой, жестокий рыцарь!

Придержи коня немного,

Не терзай ему так ребер

Ты, что им столь плохо правишь!

Знай, обманщик: ты бежишь не

От змеи шипящей, лютой,

А от кроткого ягненка,

Что овцой не скоро будет.

Насмеялся ты над девой,

Столь прекрасной не видали

Ни в горах своих Диана,

Ни в лесах своих Венера.

Жестокий Вирено[1] и беглый Эней,

Товарищем будь ты Варавве, злодей!

Ты в когтях своих проклятых,

О чудовище, уносишь

Сердце девушки смиренной,

Но в любви отменно нежной;

Три платка еще уносишь

Ты моих и с ног подвязки,

А те ноги точно мрамор,

Самый гладкий, белый, черный.

Вздохов тысячу уносишь:

Выл бы в них огонь, могли бы

Сжечь Трои тысячу, когда бы

Столько Трои на свете было.

Жестокий Вирено и беглый Эней,

Товарищем будь ты Варавве, злодей!

Пусть в железо иль в булыжник

Обратится сердце Санчо,

И вовеки он не снимет

С Дульсинеи чар жестоких.

Пусть несчастная томится

За проступок твой, - бывает,

Что у нас в стране невинный

За виновного страдает.

Всех твоих пусть приключений

Цвет и сливки обратятся

В злоключенья; радость - в горе;

Верность - в пошлое забвенье.

Жестокий Вирено и беглый Эней,

Товарищем будь ты Варавве, злодей!

Пусть корят тебя изменой

От Севильи до Марчены,

От Гранады вплоть до Лохи

И от Лондона до Англии.

Сядешь ли играть в рейнадо[2],

Иль в пикет, иль хоть в примеро,

Пусть вовек бы ты не видел

Королей, тузов, семерок.

Если срежешь ты мозоли,

Пусть из ран тех кровь польется;

Будешь рвать себе ты зубы,

Все пусть корни остаются.

Жестокий Вирено и беглый Эней,

Товарищем будь ты Варавве, злодей!

[1] Вирено, или Вирено - герцог Зеландии, бросил благодетельницу и возлюбленную свою Олимпию на безлюдном острове, о чем повествуется в 9-й и 10-й песнях "Неистового Роланда" Ариосто, а Эней бросил, как известно, Дидону

[2] Рейнадо, как и примеро - игра в карты, в которой семерка считалась высшей картой, затем шел туз и король.

В то время как огорченная Алтисидора жаловалась таким образом, Дон Кихот смотрел на нее и, не ответив ей ни слова, повернулся к Санчо, говоря:

- Заклинаю тебя жизнью твоих предков, Санчо мой, скажи мне правду, не взял ли ты случайно тех трех платков и подвязки, о которых говорит влюбленная эта девушка?

На это Санчо ответил:

- Три платка я взял, но подвязки, как на холмах Убеды {Присловье, означающее, как уже было говорено, "Это и в голову не приходило".}.

Герцогиня удивилась поступку Алтисидоры, потому что, хотя она считала ее смелой, остроумной и развязной, но все же не до такой степени, чтобы позволить себе подобную выходку; и, так как герцогиня не была предупреждена об этой шутке, ее удивление еще более возросло. Но герцог, желая поддержать забаву, сказал:

- Сеньор рыцарь, мне кажется с вашей стороны нехорошо, что вы, встретив в этом моем замке такой радушный прием, каким вы здесь пользовались, позволили себе увезти по меньшей мере три платка, а быть может, еще и подвязки моей девушки. Это признак недоброго сердца и поступок, не соответствующий вашей славе. Верните ей ее подвязки, а если нет, я вызываю вас на смертный бой, не опасаясь, чтобы негодяи волшебники превратили меня или изменили бы мне лицо, как они это сделали с моим лакеем Тосилосом, с тем, который должен был вступить с вами в поединок.

- Боже упаси, - сказал Дон Кихот, - чтобы я обнажил меч против вашей светлейшей особы, от которой я получал столько милостей. Платки я верну, так как Санчо говорит, что они у него, но подвязок не могу вернуть, потому что ни я, ни он не брали их, и, если эта ваша девушка поищет хорошенько в своих ящиках, она наверно там найдет их. Сеньор герцог, я никогда не был вором и не думаю сделаться им во всю мою жизнь, если рука Господня не покинет меня. Девушка эта говорит - сама она в том признается, - как влюбленная, и я нимало не виноват в этом, и потому мне не в чем просить прощения ни у нее, ни у вашей светлости, которую умоляю иметь лучшее мнение обо мне, и прошу у вас снова разрешения продолжать мой путь.

- Дай бог вам столь счастливого пути, сеньор Дон Кихот, - сказала герцогиня, - чтобы мы всегда слышали лишь добрые известия о ваших подвигах; и поезжайте себе с богом, так как чем дольше вы здесь остаетесь, тем сильнее разгорается огонь в груди моих девушек, которые на вас смотрят; а Алтисидору я накажу так, что она отныне и впредь не позволит себе ни лишних взглядов, ни слов.

- Одно лишь слово, не больше, желала бы я, чтобы ты выслушал от меня еще, о доблестный Дон Кихот, - сказала тогда Алтисидора, - именно: я прошу у тебя извинения относительно похищения подвязок, потому что, клянусь Богом и душой моей, они надеты у меня на ногах, и я впала в ту же ошибку, как тот, который сидел верхом на осле и искал его.

- Не говорил ли я этого? - сказал Санчо. - Недоставало только, чтобы я прятал краденные вещи. Если бы я этого желал, то нашел бы прекраснейший случай во время моего губернаторства.

Дон Кихот, наклонив голову, раскланялся с герцогом, герцогиней и всеми стоявшими кругом, и, повернув поводья Росинанта, он вместе с Санчо, следовавшим за ним на Сером, выехал из замка, направляя свой путь к Сарагосе.