Часть вторая. ГЛАВА LX. О том, что случилось с Дон Кихотом по пути в Барселону

Утро было прохладное, и день обещал быть таким же, когда Дон Кихот уехал с постоялого двора, предварительно узнав, какой самый прямой путь в Барселону, минуя Сарагосу, - до того велико было его желание выставить лжецом этого нового историка, который, как говорили, так оклеветал его. Случилось затем, что более чем в течение шести дней с ним не произошло ничего, заслуживающего быть записанным; а в конце этого времени, когда он ехал в стороне от дороги, ночь застигла его среди густолиственных дубов или же пробковых деревьев, так как на этот счет Сид Амет не придерживается точности, столь свойственной ему в других случаях. Господин и слуга сошли со своих животных и расположились у стволов деревьев, и Санчо, позавтракавший в этот день, немедленно вошел в ворота сна. Но Дон Кихот, которому воображение мешало спать гораздо более, чем голод, не мог сомкнуть глаз. Напротив, он в мыслях носился и переносился по тысяче разных мест. То ему казалось, что он находится в пещере Монтесинос; то он видел, как скачет и садится на свою ослицу превращенная в крестьянку Дульсинея; то в ушах его звучали слова мудрого Мерлина, сообщавшего ему, при каких условиях надо действовать и к каким прибегнуть мерам для снятия чар с Дульсинеи. Он приходил в отчаяние при мысли о нерадивости и малой сострадательности Санчо, своего оруженосца, потому что, как он помнил, тот нанес себе всего лишь пять ударов - число несоразмерное и ничтожное сравнительно с бесконечным множеством еще недостающих ударов; и это вызвало в нем такое сильное огорчение и такую досаду, что он пришел к следующему выводу: "Если Александр Великий разрубил гордиев узел, говоря: "Все равно, что разрубить, что развязать", и тем не менее остался всеобщим повелителем Азии, то же случится и теперь в деле снятия чар с Дульсинеи, если я сам буду бичевать Санчо наперекор ему; потому что, раз условие этого средства состоит в том, чтобы Санчо получил три тысячи и столько-то ударов, какое мне дело, сам ли он нанесет их себе, или же другой нанесет их ему, если суть состоит в том, чтобы он их получил, откуда бы они ни взялись.

С этою мыслью он подошел к Санчо, предварительно взяв поводья Росинанта и сложив их так, что можно было стегать ими, и стал отстегивать у Санчо подтяжки, хотя полагают, что у того была только одна, передняя, на которой держались его широкие панталоны. Но едва он принялся за это, как Санчо проснулся вполне и, глядя во все глаза, сказал:

- Что это такое? Кто меня трогает и снимает подтяжки?

- Это я, - ответил Дон Кихот, - я пришел наверстать твои упущения и облегчить мое беспокойство. Я пришел стегать тебя, Санчо, и уплатить отчасти долг, который ты взял на себя. Дульсинея погибает; ты живешь в беззаботности; я умираю от желания; и поэтому расстегнись по доброй воле, так как моя воля нанести тебе в этом уединенном месте по крайней мере две тысячи ударов бичом.

- Ну, нет, - сказал Санчо, - потише, ваша милость, а нет - клянусь истинным Богом, что нас услышат глухие, удары, которые я обязался нанести себе, должны быть нанесены по доброй моей воле, а не насильно; а теперь у меня нет охоты бичевать себя. Довольно и того, что я даю вашей милости слово бить и истязать себя, когда мне это заблагорассудится.

- Этого нельзя предоставить одной твоей любезности, Санчо, - сказал Дон Кихот, - потому что сердце у тебя жесткое, и хотя ты и грубый крестьянин, а тело у тебя нежное.

И, говоря так, он старался и прилагал все усилия снять с него штаны. Видя это, Санчо вскочил на ноги, бросился на своего господина, обхватил его руками и, дав ему подножку, повалил на землю, лицом вверх. Поставив ему правое колено на грудь, он держал его руки своими руками так, что Дон Кихот не мог ни двинуться, ни шевельнуться. Дон Кихот сказал ему:

- Как, изменник? Ты восстаешь против своего господина и природного повелителя? Дерзаешь идти против того, хлеб которого ты ешь?

- Я не смещаю и не ставлю короля {Ni quito Rey nipongo Rey, pero ayuda a mi senor - пословица, источником, которой послужили, как говорят, слова, сказанные Бертраном Дюгескленом, когда он оказал помощь Эприку Транстамарскому в его борьбе с королем доном Педро.}, - ответил Санчо, - а помогаю самому себе, потому что я сам себе сеньор. Пусть милость ваша обещает мне быть спокойным и не предлагать мне бичевать себя теперь, и тогда я освобожу и отпущу вас; а если нет-

Здесь умрешь ты, изменник,

Враг доньи Санча*.

* Санчо приводит строки из старинного романса "A cazar va don RodrigoHa" ("На охоту пошел дон Родриго") об убийстве Мударрой изменника Руи Веласкеса.

Дон Кихот обещал ему это и клялся жизнью своих мыслей не дотронуться до волоска одежды Санчо и предоставить полной и свободной его воле и желанию бичевать себя, когда ему будет угодно. Санчо встал и отошел на довольно порядочное расстояние от того места; здесь, прислонившись к другому дереву, он почувствовал, что кто-то дотрагивается до его головы, и, подняв руки, ощупал чьи-то ноги в башмаках и чулках. Санчо задрожал от страха, подошел к другому дереву, но и там случилось то же. Он громко закричал, призывая Дон Кихота прийти к нему. Дон Кихот так и сделал и спросил его, что случилось и чего он так испугался, а Санчо ответил, что все эти деревья полны человеческих ступней и ног. Дон Кихот дотронулся до них, тотчас же догадался, что это могло быть, и сказал Санчо:

- Тебе нечего бояться, потому что эти ноги и ступни, до которых ты дотрагиваешься и не видишь их, без сомнения принадлежат каким-нибудь разбойникам и преступникам, повешенным на этих деревьях; потому что здесь правосудие имеет обыкновение, когда их поймает, вешать их по двадцать и тридцать сразу, из чего я вывожу заключение, что, должно быть, мы уже недалеко от Барселоны.

Это так и было, как он предположил. Когда стало светать, они подняли глаза и увидели, что гроздьями на этих деревьях были тела разбойников. Теперь уже рассвело, и если мертвые испугали их, не менее нагнали на них страха более сорока живых разбойников, которые их внезапно окружили и сказали им на каталонском языке, чтобы они стояли, не двигаясь, и ожидали, пока не явится их атаман. Дон Кихот был пеший, лошадь его разнуздана, копье прислонено к дереву, словом, он был лишен возможности защищаться; итак, он счел за лучшее скрестить руки и наклонить голову, приберегая себя для более подходящего времени и случая. Разбойники бросились грабить то, что было на Сером, и обобрали все, что нашли в сумках и в дорожном чемоданчике. Счастье Санчо, что червонцы герцога и те, которые он вез с собой из дому, были у него спрятаны в поясе, надетом на голое тело. Но тем не менее эти добрые люди очистили бы его и так бы тщательно обыскали, что даже посмотрели бы, не спрятано ли у него чего-нибудь между кожей и телом, если б в это время не подъехал их атаман. Ему казалось около тридцати четырех лет; был он здоровый, выше среднего роста, с виду суровый, с лица смуглый. Он ехал верхом на могучем коне, одетый в кольчугу, с четырьмя пистолетами по бокам, из тех, которые в той местности называются pedrenales {Pedrenales - называемые так потому, что приводились в действие кремнем (pedernal) вместо фитиля. В то время они были лишь недавно изобретены.}. Он увидел, что его оруженосцы (потому что так называют тех, которые занимаются этой профессией) собираются обобрать Санчо Пансу, и приказал им не делать этого; они тотчас же повиновались ему, и таким образом ускользнул от них пояс. Атаман удивился, увидав копье, прислоненное к дереву, щит, лежащий на земле, и Дон Кихота, в доспехах и задумчивого, с такой печальной и грустной фигурой, точно это было изображение самой печали. Подойдя к нему, он сказал:

- Не будьте так печальны, добрый человек, потому что вы не попали в руки какого-нибудь жестокого Озириса {Osiris - по-видимому, вместо Бузирис; египетский король, жестокость которого была так велика, что вошла в пословицу.}, а в руки Роке Гинарта {Роке Гинарт (настоящее имя Педро Рочагинарда) - современник Сервантеса, каталонец, предводитель шайки разбойников, пользовавшийся в свое время большой славой; человек великодушный, сострадательный, который брал у богатых и давал бедным, словом, скорей филантроп, чем разбойник.}, который скорее сострадателен, чем жесток.

- Печаль моя не оттого, - ответил Дон Кихот, - что я попал во власть к тебе, о доблестный Роке, славе которого нет пределов на земле, а оттого, что беззаботность моя была так велика, что твои солдаты взяли меня врасплох, - тогда как я обязан по правилам странствующего рыцарства, к которому принадлежу, всегда быть на страже и во всякое время быть собственным своим часовым. Потому что я должен сказать тебе, о великий Роке, что, если б они нашли меня верхом на коне, со щитом и копьем в руках, не очень-то легко было бы им принудить меня сдаться, так как я Дон Кихот Ламанчский, тот, молвой о подвигах которого полон весь мир.

Роке Гинарт тотчас же понял, что недуг Дон Кихота соприкасается больше с безумием, чем с доблестью, и хотя он иногда и слышал о нем, но никогда не считал за истину рассказы о его подвигах и не мог поверить, чтобы подобные причуды овладели душой человека. И он был в высшей степени доволен, что встретил его, чтобы убедиться вблизи в том, о чем он слышал издали. И поэтому он сказал:

- Доблестный рыцарь, не досадуйте и не считайте злополучной судьбой ту, которая теперь выпала вам на долю, так как может случиться, что в этих испытаниях неудача ваша обратится в удачу; потому что небо удивительными, неслыханными, окольными, для людей непостижимыми путями поднимает павших и обогащает бедных.

Дон Кихот собирался поблагодарить его, когда позади них раздался шум, точно несся целый табун лошадей; но оказалось, что мчалась всего одна лошадь, на которой ехал верхом во весь карьер юноша, на вид около двадцати лет, в зеленой шелковой одежде, обшитой золотыми позументами, в широких панталонах, коротком камзоле, в шляпе, загнутой на валлонский манер; в навощенных, узко обхватывающих ногу сапогах с золоченными шпорами; с кинжалом и мечом, с маленькой винтовкой в руках и двумя пистолетами, воткнутыми за пояс. Услышав шум, Роке обернул голову и увидал эту красивую фигуру, которая, подскакав к нему, проговорила:

- Я отыскивал тебя, о доблестный Роке, чтобы найти в тебе если не спасение, то по крайней мере облегчение в моем несчастье; и, не желая держать тебя в недоумении, потому что я вижу, что ты не узнал меня, я тебе скажу, кто я. Я Клаудиа Херонима, дочь Симона Форте, твоего близкого друга, который заклятый враг Клаукеля Торрельяса, а этот последний также и твой враг, потому что он принадлежит к враждебной тебе партии {В то время, как и в предшествующие века, Каталония отличалась ярыми междоусобиями, существовавшими среди знатных родов.}. А ты знаешь, что у этого Торрельяса есть сын, и его зовут дон Висенте Торрельяс, или, по крайней мере, его так звали два часа тому назад. Итак, чтобы сократить рассказ о моем несчастье, я сообщу тебе в кратких словах, чем он виноват передо мной. Он увидел меня, ухаживал за мной; я слушала его, влюбилась в него тайком от моего отца, так как нет женщины, как бы она ни жила уединенно и как бы ни была осмотрительна, у которой не нашлось бы с избытком времени осуществить и привести в исполнение мятежные свои желания. Словом, он обещал мне быть моим супругом, а я дала ему слово быть его женой, но дальше этого мы не зашли. Вчера же я узнала, что, забыв свое обязательство ко мне, он женится на другой и что сегодня утром он будет венчаться; известие это помутило мой разум и положило конец моему терпению. А так как отец мой был в отъезде, я имела возможность одеться в платье, которое вы видите, и, пришпорив моего коня, догнала дона Висенте около мили отсюда; и, не останавливаясь, чтобы высказать упреки или слушать оправдания, я выстрелила в него из этой винтовки и, сверх того, из этих двух пистолетов, и я думаю, что всадила в тело его более двух пуль, открыв двери, через которые честь моя, смоченная в его крови, могла быть спасена. Там я оставила его среди его слуг, которые не посмели и не могли выступить на его защиту. Пришла я искать тебя, чтобы ты переправил меня во Францию, где у меня есть родственники, у которых я могу жить, и вместе с тем просить тебя защитить моего отца, чтобы многочисленные друзья дона Висенте не осмелились обрушиться на него жестокою местью.

Роке, пораженный изяществом, смелостью, стройной фигурой и приключением прекрасной Клаудии, сказал ей:

- Пойдем, сеньора, посмотрим, умер ли твой враг, и затем решим, что лучше тебе предпринять.

Дон Кихот, внимательно прислушивавшийся к тому, что говорила Клаудия и что ответил Роке Гинарт, сказал:

- Пусть никто не берет на себя труд защищать эту сеньору, так как я беру его на себя. Пусть мне дадут моего коня и мое оружие и ждут меня здесь, потому что я поеду искать этого кабальеро и, мертвого или живого, заставлю его сдержать слово, данное им такой красоте.

- Пусть никто не сомневается в этом, - сказал Санчо, - так как у моего сеньора счастливая рука в деле устройства свадеб, потому что не очень давно он заставил жениться одного, который тоже не хотел сдержать слова, данного им девушке, - и если бы волшебники, преследующие моего господина, не превратили внешность того человека в внешность какого-то лакея, теперь та девушка не была бы уже девушкой.

Роке, который был более занят мыслями о приключении с прекрасной Клаудией, чем разговором господина и слуги, не слушал их, и, приказав своим оруженосцам вернуть Санчо все то, что они ограбили с Серого, он велел им удалиться в то место, где они провели прошлую ночь, и тотчас же поспешно уехал с Клаудией отыскивать раненого или убитого дона Висенте.

Они доехали до места, где Клаудия встретила его, но не нашли здесь ничего, кроме недавно пролитой крови. Однако, оглядываясь во все стороны, они заметили несколько человек на склоне холма и решили, как оно и было на самом деле, что это, должно быть, дон Висенте, которого его слуги, живого или мертвого, несли, чтобы лечить его или похоронить. Они поспешили нагнать их, и им это нетрудно было сделать, так как те двигались очень медленно. Они увидели дона Висенте на руках его слуг, которых он слабым и чуть слышным голосом просил дать ему умереть здесь, потому что боль от ран не дозволяет нести его дальше. Клаудиа и Роке соскочили с коней и подошли к нему. Слуги испугались, увидав Роке, а Клаудиа смутилась при виде дона Висенте. Итак, она подошла к нему, наполовину растроганная, наполовину суровая, и, взяв его за руки, сказала:

- Если б ты мне дал свою руку, согласно нашему уговору, ты бы никогда не попал в такое положение.

Раненый кабальеро открыл свои почти уже погасшие глаза и, узнав Клаудию, сказал:

- Я вижу, прекрасная и обманутая сеньора, что это ты меня убила - кара и незаслуженная, и не вызванная моими намерениями, которыми я, так же как и моими поступками, никогда не желал и не мог оскорбить тебя.

- Значит, неправда, - воскликнула Клаудиа, - что ты сегодня утром ехал венчаться с Леонорой, дочерью богатого Балвастро?

- Конечно, нет, - ответил дон Висенте, - злополучная судьба моя должна была принести тебе эти известия, чтобы ты, ревнуя, отняла у меня жизнь, но раз я ее теряю на твоих руках и в твоих объятьях, я считаю свою долю счастливой. И чтобы убедить тебя в этой истине, пожми мне руку и прими меня, если ты желаешь, своим супругом, так как я не могу дать тебе другого большего удовлетворения за оскорбление, которое, как ты думаешь, я нанес тебе.

Клаудиа пожала ему руку, и сердце ее так сжалось, что она упала в обмороке на окровавленную грудь дона Висенте, а его охватили судороги смерти. Роке был смущен и не знал, что ему делать. Слуги побежали за водою, чтобы брызнуть ею им в лицо, и, принеся ее, стали обливать их ею. Клаудиа пришла в себя от обморока, но дон Висенте не пришел в себя от своего пароксизма, так как жизнь угасла в нем. Когда Клаудиа увидела это и поняла, что ее дорогой супруг лежит бездыханный, она стала раздирать воздух рыданиями, терзала небо жалобами, рвала на себе волосы, распустив их по ветру, царапала себе лицо собственными руками со всеми проявлениями горя и страдания, какие только может выказать измученное сердце.

- О жестокая, опрометчивая женщина, - восклицала она, - как быстро ты решила привести в исполнение свое столь злое намерение! О бешенная сила ревности, к какой отчаянной крайности доводишь ты того, кто дает тебе убежище в своей груди! О супруг мой, злополучная судьба которого, оттого что ты был моим сокровищем, привела тебя вместо брачного ложа к могиле!

До того ужасны и печальны были сетования Клаудии, что они извлекли слезы из глаз Роке, не привыкших проливать их в каких бы то ни было случаях. Слуги плакали; Клаудиа ежеминутно падала в обморок; и все кругом казалось жилищем скорби и местопребыванием несчастия. Наконец Роке Гинарт приказал слугам дона Висенте отнести его труп в местечко его отца, бывшее вблизи, чтобы похоронить его. Клаудиа сказала Роке, что она желает удалиться в монастырь, в котором игуменьей была ее тетка, и намерена окончить там дни свои в обществе другого, лучшего и вечного жениха. Роке похвалил ее за доброе намерение и предложил сопровождать, куда бы она ни пожелала, и защищать ее отца против родственников дона Висенте и против всего света, если б кто-либо вздумал нанести ему обиду. Клаудиа решительно отказалась, чтобы Роке сопровождал ее, и, поблагодарив его за его предложения, как сумела, простилась с ним, плача. Слуги дона Висенте унесли его труп, и Роке вернулся к своим товарищам. Так кончилась история любви Клаудии Херонимы. Что же тут удивительного, если ткань ее плачевной истории была соткана непобедимыми и жестокими силами ревности?

Роке Гинарт нашел своих оруженосцев там, куда он приказал им ехать, и между ними и Дон Кихота верхом на Росинанте. Он держал им речь, которою старался убедить их отказаться от своего образа жизни, столь же опасного для души, как и для тела. Но так как большинство из них были гасконцы, народ грубый и необузданный, речь Дон Кихота не очень-то им понравилась. Когда Роке приехал, он спросил Санчо Пансу, вернули ли и отдали ли ему драгоценности и алмазы, которые его люди взяли с Серого. Санчо ответил, что вернули, и только недостает трех платков, стоящих трех городов.

- Что это ты говоришь, приятель,- сказал один из присутствовавших. - Платки эти у меня, и они не стоят и трех реалов.

- Совершенно верно, - согласился Дон Кихот, - но мой оруженосец оценил их, как сказал, ради того лица, которое дало их мне.

Роке Гинарт приказал немедленно вернуть платки и велел людям своим встать в ряд и принести сюда всю одежду, все драгоценности и деньги и все то, что было ими награблено после последнего дележа. Затем, быстро сделав оценку и то, чего нельзя было разделить, обратив и переведя на деньги, он распределил это между всем своим отрядом так справедливо и благоразумно, что ни на йоту не перешел за предел строгого воздаятельного правосудия. Когда это было сделано, причем все остались довольны, удовлетворены и награждены, Роке сказал Дон Кихоту:

- Если бы я не соблюдал такой точности с этими людьми, невозможно было бы жить с ними.

На это Санчо ответил:

- Судя по тому, что я здесь видел, справедливость - такая хорошая вещь, что нельзя не руководствоваться ею даже среди самих воров.

Услыхав это, один из оруженосцев поднял ружье, прикладом которого он, без сомнения, проломил бы голову Санчо, если бы Роке Гинарт не крикнул ему, чтоб он остановился.

Санчо испугался и решил не разжимать более губ, пока он будет среди этих людей. Между тем прибежал один или несколько из тех оруженосцев, которые были расставлены часовыми на дорогах, чтобы выслеживать проходивших и проезжавших по ним путешественников и давать знать атаману о том, что происходит, и сказал:

- Сеньор, недалеко отсюда, по дороге, ведущей в Барселону, приближается большая толпа людей.

На это Роке ответил:

- Разглядел ты, из тех ли они, что нас ищут, или из тех, которых мы ищем?

- Они из тех, которых мы ищем,- ответил оруженосец.

- Тогда идите все, - сказал Роке, - и приведите мне их сюда тотчас же, и чтобы никто из них не ускользнул.

Они сделали так, как им приказали; Дон Кихот, Санчо и Роке остались одни, ожидая, кого приведут оруженосцы. Между тем Роке сказал Дон Кихоту:

- Наш образ жизни должен казаться сеньору Дон Кихоту совсем необычайным: странные приключения, странные события, и все полны опасности. И я не удивляюсь, если это ему кажется так, потому что я действительно признаю, что нет образа жизни более беспокойного или более тревожного, чем наш. Меня привели к нему, не знаю какие желания мести, обладающие властью смущать самые уравновешенные умы. Я по природе своей сострадателен и благожелателен, но, как я уже говорил, желание отомстить за нанесенное мне оскорбление так пригибает к земле все мои добрые наклонности, что я упорствую на этом поприще вопреки и назло тому, что чувствую. И как одна бездна ведет к другой и один грех к другому, совершаемые мною мести так переплелись между собой, что я не только свои, но и чужие беру на себя. Однако милостью Божьей, хотя я и вижу себя среди лабиринта моих заблуждений, я не теряю надежды выбраться из него в безопасную гавань.

Дон Кихот был удивлен, услыхав, что Роке говорит так рассудительно и хорошо, потому что он думал, что среди тех, кто занимается такой профессией, как воровство, убийство и грабеж на больших дорогах, не может быть никого, кто бы говорил разумно; и он ответил:

- Сеньор Роке, начало выздоровления лежит в понимании болезни и в готовности больного принимать лекарства, прописанные ему врачом. Ваша милость больна, болезнь ваша известна вам, и небо, или, лучше говоря, Бог, Который наш врач, применит к вам лекарства, и они вылечат вас; но они вылечивают обыкновенно лишь мало-помалу, а не внезапно и чудом. К тому же рассудительные грешники ближе к исправлению, чем глупые. И так как ваша милость высказала в своих словах свой здравый ум, вам остается только сохранять бодрость духа и надежду на выздоровление больной вашей совести. Если же ваша милость желает сократить путь и легко повернуть на дорогу спасения, идемте со мной, и я научу вас быть странствующим рыцарем, а на этом пути приходится терпеть столько бед и злоключений, что, если принять их за эпитимию, они во мгновение ока приведут вас в рай.

Роке рассмеялся над советом Дон Кихота и, переменив разговор, рассказал ему трагическое приключение Клаудии Херонимы, которое очень огорчило Санчо, потому что красота, отвага и предприимчивость молодой девушки весьма понравились ему. В это время вернулись оруженосцы с добычей, приведя с собой двух кабальеросов верхом, двух пеших странников и карету, в которой сидели женщины, сопровождаемые шестью, или около того, слугами верхом и пешком; кроме того, тут были и два погонщика мулов, - служители кабальеросов. Оруженосцы окружали их всех, и побежденные, и победители хранили молчание, ожидая, чтобы заговорил великий Роке Гинарт. Он спросил кабальеросов, кто они такие, куда едут и сколько у них при себе денег. Один из них ответил:

- Сеньор, мы оба капитаны испанской пехоты, наши роты в Неаполе, мы едем в Барселону, чтобы отплыть на четырех галерах, которые, как говорят, стоят там, ожидая приказания отправиться в Сицилию. Мы имеем при себе двести или триста червонцев, считаем себя богатыми и едем довольные, так как обычная бедность солдат не допускает больших сокровищ.

Роке предложил странникам те же вопросы, как и капитанам, и они ответили ему, что шли с намерением сесть на корабль, чтобы отплыть в Рим, и что у них обоих найдется до шестидесяти реалов. Роке пожелал также узнать, кто едет в карете, куда и сколько у них денег, и один из верховых, сопровождавших карету, сказал:

- В карете едут сеньора донья Гиомар де Киньонес, жена председателя Неаполитанского суда, с маленькой дочерью, с служанкой и дуэньей. Мы, шестеро слуг, сопровождаем ее, а денег у нас шестьсот червонцев.

- Так что, - сказал Роке Гинарт,- мы имеем уже тут девятьсот червонцев и шестьдесят реалов, а солдат у меня, должно быть, около шестидесяти. Сочтите, сколько придется на каждого, потому что я плохой счетчик.

Услышав это, разбойники возвысили голос, говоря:

- Да здравствует Роке Гинарт на многия лета назло плутам, ищущим его гибели!

Капитаны выказали признаки огорчения; сеньора председательница суда опечалилась, и не очень-то обрадовались также и странники, видя, что у них собираются отнять их имущество. Роке продержал их некоторое время в недоумении, но, не желая продлить их огорчение, которое уже можно было различить на расстоянии выстрела из мушкета, он, обернувшись к капитанам, сказал:

- Ваши милости сеньоры капитаны, будьте столь любезны одолжить мне шестьдесят червонцев, а госпожа сеньора председательница - восемьдесят, чтобы удовлетворить этот отряд, сопровождающий меня, так как поп тем и живет, что обедню поет. Затем вы можете тотчас продолжать свое путешествие, свободные и никем не тревожимые, с охранной грамотой, которую я вам дам, чтобы, если б вас встретили другие из некоторых моих отрядов, расставленные в этих окрестностях, они не сделали вам зла, потому что не в моих намерениях обижать солдат или какую-либо женщину, в особенности если они знатного рода.

Капитаны благодарили Роке целым потоком красноречивых слов за его учтивость и щедрость, за каковые они сочли то, что он оставил им их собственные деньги. Сеньора донья Гиомар де Киньоньес готова была выскочить из кареты, чтобы поцеловать руки и ноги великому Роке; но он не допустил этого никоим образом, напротив, попросил у нее прощения за обиду, которую он ей нанес, вынужденный к тому точными обязательствами своей нечестивой профессии. Сеньора супруга председателя суда велела одному из своих слуг тотчас же отдать восемьдесят червонцев, которые пришлись на ее долю, а капитаны уже уплатили свои шестьдесят. Странники собрались было отдать все бедные гроши свои, но Роке сказал им, чтобы они не беспокоились. Затем он обратился к своим людям, говоря:

- Из этих червонцев на каждого из вас приходится по два, и остается еще лишних двадцать. Десять из них пусть дадут этим странникам, и остальные десять - этому доброму оруженосцу, чтобы он мог рассказывать хорошее об этом приключении.

И, вынув писчие принадлежности, которые он всегда имел при себе, Роке дал им охранную грамоту для начальников его отрядов и, простившись с ними, отпустил их на свободу, исполненных удивления к его великодушию, благородному обращению и странным его поступкам, считая его скорей похожим на Александра Великого, чем на знаменитого грабителя на больших дорогах.

Один из оруженосцев сказал на своем гасконско-каталонском языке:

- Этот наш капитан скорее похож на монаха, чем на разбойника! Если отныне и впредь он пожелает выказывать себя щедрым, пусть он это делает с своим имуществом, а не с нашим.

Несчастный сказал эти слова не так тихо, чтобы Роке не услышал их, и тот, обнажив меч, рассек ему почти надвое голову, говоря:

- Так я наказываю дерзких болтунов и наглецов!

Всех охватил ужас, и никто не осмелился сказать ни слова, до того они привыкли подчиняться ему. Роке отошел в сторону и написал письмо одному своему другу в Барселоне, уведомляя его о том, что как раз теперь у него находится знаменитый Дон Кихот Ламанчский, тот странствующий рыцарь, о котором так много говорят; и он может сообщить ему, что это самый забавный и рассудительный человек в мире и что через четыре дня - именно в Праздник святого Иоанна Крестителя - он доставит Дон Кихота на городскую набережную в полном вооружении, верхом на его коне Росинанте, а также и его оруженосца Санчо, верхом на осле. Пусть он даст знать об этом друзьям своим Ниароссам, чтобы они могли развлечься с ним, и он желал бы, чтобы этого удовольствия были лишены его враги Каделлы; хотя это невозможно оттого, что безумие и ум Дон Кихота и остроты его оруженосца Санчо Пансы неизбежно доставят развлечение всему свету. Роке отправил это письмо с одним из своих оруженосцев, который, обменяв одежду разбойника на крестьянское платье, явился в Барселону и передал письмо по принадлежности.