Часть вторая. Глава XVII. в которой обнаружился высший и крайний предел, до которого могла достигнуть и достигла неслыханная доблесть Дон Кихота в счастливо завершенном им приключении со львами

По словам истории, когда Дон Кихот крикнул Санчо, чтобы он принес ему шлем, тот был как раз занят покупкой творога, который ему продавали пастухи, и в замешательстве от поспешного зова своего господина не знал, что делать с творогом или в чем его нести; итак, чтобы не лишиться того, за что он уже заплатил, ему пришло в голову положить творог в шлем Дон Кихота, что он и сделал и, приняв эту меру предосторожности, подъехал к своему сеньору узнать, что тот желает, а увидав его, Дон Кихот сказал:

- Дай мне, друг, этот шлем, потому что или я мало понимаю в приключениях, или то, что там вот надвигается, - приключение такого рода, которое должно принудить и принуждает меня взяться за оружие.

Зеленый Плащ, услыхав это, стал смотреть во все стороны, но ничего не увидел, кроме повозки, ехавшей им на встречу, с двумя или тремя маленькими флагами, заставившими его думать, что в этой повозке, должно быть, везут королевскую казну, и он так и сказал Дон Кихоту. Но тот не поверил ему, всегда предполагая и воображая, что все случающееся с ним лишь приключения и одни только приключения; поэтому он и ответил идальго:

- Если враг уличен, он наполовину побежден; и ничего я не потеряю, приняв меры предосторожности, так как по опыту знаю, что у меня есть враги явные и незримые, и я не ведаю, ни где, ни когда, ни в какое время, ни в каком они виде нападут на меня.

И, обернувшись к Санчо, он попросил у него шлем, который тот, не успев вынуть оттуда творог, был вынужден подать ему, как он был. Дон Кихот взял шлем и, не взглянув, что в нем, с величайшей поспешностью опрокинул его себе на голову; но раз на творог стали надавливать и нажимать, сыворотка из него потекла по всему лицу и по бороде Дон Кихота, а это так поразило его, что он сказал Санчо:

- Что это такое, Санчо? Мне кажется, или череп у меня размягчился, или мои мозги тают, или же я с головы до ног обливаюсь потом, и если это пот, то, право, не от страха. Нимало не сомневаюсь, что приключение, предстоящее мне теперь, будет ужасное. Дай мне, если у тебя найдется, чем вытереться, потому что обильный пот слепит мне глаза.

Санчо промолчал и подал своему господину платок и вместе с тем поблагодарил Бога, что его сеньор не понял, в чем дело. Дон Кихот вытер себе лицо и снял шлем, чтобы посмотреть, что там такое, что, казалось, холодит ему голову, и, увидав эти белые комки в шлеме, он их поднес к носу и, понюхав, сказал:

- Клянусь жизнью моей сеньоры Дульсинеи Тобосской, - это творог, который ты мне сюда положил, изменник, разбойник и наглый оруженосец.

На это Санчо ответил с величайшим хладнокровием и искусным притворством:

- Если это творог, дайте мне его, ваша милость, и я его съем; но лучше пусть ест его дьявол, который, должно быть, туда его положил. Чтобы я осмелился загрязнить шлем вашей милости? Вот так нашли дерзкого! Клянусь честью, сеньор, данный мне Богом разум говорит

мне, что, должно быть, и меня так же преследуют волшебники, как творение и принадлежность вашей милости; и они, верно, положили сюда эту пакость, чтобы ваше терпенье превратилось в гнев, и вы, по обыкновению, намяли мне бока. Но, поистине, они на этот раз промахнулись, так как я доверяю здравому смыслу моего господина, который принял во внимание, что у меня нет ни творога, ни молока, ни другого чего-либо подобного, и если бы я имел их, то скорее положил бы себе в желудок, чем в шлем.

- Все может быть, - ответил Дон Кихот.

Идальго в зеленом плаще все это видел и удивлялся всему, в особенности же, когда Дон Кихот, хорошенько вытерев себе голову, лицо, бороду и шлем надел этот последний, хорошенько укрепился на стременах и, обнажив меч и взяв копье, сказал:

- Теперь будь что будет, я здесь и готов храбро сразиться хотя с самим сатаной.

В это время к ним подъехал фургон с флагами, при котором никого не было, кроме одного лишь возницы, управлявшего мулами, и человека, сидевшего на передке фургона.

Дон Кихот преградил дорогу фургону и сказал:

- Куда вы едете, братья? Что это за фургон? Что вы везете в нем и что это за флаги такие?

На это возница ответил:

- Фургон мой, везу я в нем в клетке двух сильных львов, которых генерал из Орана посылает в столицу в подарок Его Величеству; флаги эти королевские и обозначают то, что везут его добро.

- Львы большие? - спросил Дон Кихот.

- Такие большие, - ответил человек, ехавший на передке фургона, - что никогда еще не привозили таких больших из Африки в Испанию. Я сторож львов и возил других, но подобных этим - никогда. Тут самец и самка; самец в передней клетке, а самка - в задней, и теперь они голодные, потому что сегодня еще ничего не ели; поэтому пусть милость ваша даст нам дорогу, так как мы должны скорей добраться туда, где можно будет покормить львов.

На это Дон Кихот ответил, слегка улыбаясь:

- Львята мне? Мне львята? И в такое время? Но клянусь Богом, сеньоры, которые их посылают сюда, увидят, такой ли я человек, чтобы испугаться львов. Слезайте-ка, добрый человек, и, раз вы сторож львов, откройте клетки их и выпустите оттуда этих зверей, потому что здесь, среди этого поля, я покажу им, кто такой Дон Кихот Ламанчский, наперекор и назло волшебникам, пославшим их мне.

"Та, та! - сказал тут про себя идальго. - Добрый наш рыцарь дал нам теперь доказательство, кто он такой. Без сомнения, творог размягчил ему череп и разжижил мозги".

Между тем Санчо подошел к идальго и сказал ему:

- Сеньор, именем Бога прошу вас, устройте так, милость ваша, чтобы мой господин Дон Кихот не сражался с этими львами, потому что, если он это сделает, они всех нас растерзают здесь.

- Но разве ваш господин такой сумасшедший, что вы боитесь и думаете, что он свяжется с такими дикими зверями?

- Он не сумасшедший, - ответил Санчо, - а безумно отважный.

- Я сделаю так, чтобы он не был им, - обещал идальго и, подойдя к Дон Кихоту, который настаивал, чтобы сторож львов открыл клетки, сказал ему:

- Сеньор рыцарь, странствующие рыцари должны предпринимать лишь приключения, допускающие какую-либо надежду на счастливый исход, а не такие, которые совершенно и окончательно лишены ее, так как храбрость, вступающая в область безрассудства, скорее похожа на безумие, чем на доблесть; и тем более, что эти львы вовсе не идут против вашей милости - это им и во сне не снилось, - а их везут в подарок Его Величеству, и потому было бы нехорошо задерживать их или препятствовать их путешествию.

- Пусть милость ваша сеньор идальго, - ответил Дон Кихот, - отправляется к себе домой заботиться о своей ручной куропатке и о своем смелом африканском хорьке и предоставляет каждому исполнять свою обязанность; это вот моя, и я знаю, идут ли против меня эти сеньоры львы или нет.

И обратившись к сторожу львов, он ему сказал:

- Клянусь, дон Мошенник, если вы сейчас же и немедленно не откроете клетки, этим копьем пришью вас к повозке!

Возница, видя решимость вооруженного привидения, сказал ему:

- Сеньор мой, не будет ли угодно вашей милости дозволить мне из чувства состраданья отпрячь моих мулов и вместе с ними укрыться в безопасном месте, прежде чем выпустят львов, так как если растерзают моих мулов, то я погиб на всю жизнь, потому что у меня нет другой собственности, кроме этого вот фургона и этих мулов.

- О маловерный, - ответил Дон Кихот, - слезай, отпрягай мулов и делай, что хочешь, так как ты скоро увидишь, что напрасно тратил силы и мог бы избавить себя от этого труда.

Возница слез, распряг мулов с большой поспешностью, а сторож львов сказал громким голосом:

- Все вы, присутствующие здесь, будьте свидетелями, как против моей воли и лишь только по принуждению я открываю клетки и выпускаю львов, а также и того, что я заявляю этому сеньору: все несчастия и убытки, которые дикие звери могут причинить, будут поставлены и вписаны на его счет, так же как и мое жалованье и все следуемое мне. А вы, милости ваши сеньоры, прячьтесь в безопасное место, пока я еще не открыл клетки, так как за себя я уверен, что мне львы не сделают зла.

Еще раз идальго пытался уговорить Дон Кихота не совершать такого безумного поступка, потому что настаивать на подобной нелепости - значило бы искушать Бога; но Дон Кихот возразил, что сам знает, что делает. Идальго ответил, чтобы он хорошенько подумал, так как он наверное заблуждается.

- Теперь, сеньор, - сказал Дон Кихот, - если ваша милость не желает быть свидетелем того, что, по вашему мнению, должно кончиться трагедией, пришпорьте серую в яблоках кобылу и уезжайте в безопасное место.

Услыхав это, Санчо со слезами на глазах стал умолять Дон Кихота отказаться от такого предприятия, по сравнению с которым и приключение с ветряными мельницами, и история с валяльными, и, наконец, все подвиги, совершенные им в течение всей его жизни, были лишь сладкий торт и пряники.

- Знайте, сеньор, - говорил Санчо, - что здесь нет ни волшебства, ни чего-либо подобного, так как я видел через решетку и щели клетки коготь настоящего льва и заключаю из этого, что лев, у которого такой коготь, должен быть больше горы.

- Страх, - сказал Дон Кихот, - покажет его тебе по меньшей мере больше чем полмира. Удались, Санчо, и оставь меня; и если бы я умер здесь, ты знаешь наш давнишний уговор: отправься к Дульсинее - больше ничего не скажу тебе.

К этим словам он добавил еще другие, которые окончательно отняли всякую надежду на то, что он может отказаться от своего безумного предприятия. Зеленый Плащ хотел было воспротивиться силой, но он видел, что оружие их неравное, и счел неблагоразумием вступать в бой с сумасшедшим, каковым проявил себя уже теперь со всех точек зрения перед ним Дон Кихот, который снова торопил сторожа львов, повторяя свои угрозы. Это побудило идальго пришпорить кобылу, Санчо - Серого, возницу - своих мулов, и все постарались как можно дальше уехать от фургона, прежде чем львы будут выпущены из клеток. Санчо оплакивал смерть своего сеньора, потому что на этот раз был твердо уверен, что ему не миновать когтей львов; он проклинал свою судьбу и называл злополучным тот час, когда ему пришло на ум опять вернуться служить своему господину. Но слезы и жалобы его не помешали ему подгонять Серого, чтобы подальше отъехать от фургона. Сторож львов, видя, что те, которые бежали, уже на далеком расстоянии, снова стал просить и предостерегать Дон Кихота, как и раньше просил и предостерегал его; рыцарь ответил, что слышит, но не обращает ни малейшего внимания на просьбы и предостережения и что все они бесполезны; пусть он лучше торопится. Пока сторож львов все еще медлил открыть первую клетку, Дон Кихот обсуждал, не будет ли лучше повести битву пешим, чем сидя на лошади, и наконец решил сражаться пешим, опасаясь, чтобы Росинант не испугался, увидав львов. Поэтому он соскочил с лошади, взял наперевес копье, продел на руку щит и, обнажив меч, с изумительной отвагой и сердцем, исполненным мужества, подошел размеренным шагом к повозке, поручая себя от всей души Богу и вместе с тем и сеньоре своей Дульсинее.

Надо знать, что автор правдивой этой истории, дойдя до этого места, восклицает и говорит:

- О мужественный и выше всякой похвалы доблестный Дон Кихот Ламанчский, зеркало, в которое могут смотреться храбрецы всего мира, второй и новый дон Мануэль де Леон, слава и честь всех испанских рыцарей! Какими словами передам я этот столь ужасающий подвиг или какими доводами заставлю я поверить в него грядущие поколения? Где найти похвалы, которые оказались бы несоответствующими и недолжными тебе, хотя бы они были более гиперболичны, чем все существующие на свете гиперболы? Пеший, один, бесстрашный, великодушный, в руках лишь только меч, и не из тех острых с "собачкой" на клинке {Perillo - "собачка", - клеймо на клинках знаменитого оруженосца XVI в., Юлиана дель Рея в Толедо, городе, со времен мавров славившемся во всей Европе клинками шпаг и мечей.}, со щитом не из весьма светлой и блестящей стали, стоишь ты, ожидая и подстерегая двух самых диких львов, которых когда-либо произвели африканские леса. Пусть твои собственные подвиги восхваляют тебя, доблестный ламанчец, а я прерываю здесь мою речь, так как у меня не хватает слов превозносить твои деяния.

Здесь кончается приведенное нами обращение автора, и он вновь принимается за прерванную нить истории.

Когда сторож львов увидел, что Дон Кихот уже стоит перед клеткой и ждет и ему не удастся избегнуть необходимости выпустить из клетки льва-самца, под страхом впасть в немилость негодующего и отважного рыцаря, сторож раскрыл настежь первую клетку, где, как уже сказано, находился лев, оказавшийся необычайной величины и отвратительного, ужасающего вида. Первое, что лев сделал, - повернулся в клетке, в которой он находился; затем он протянул лапу и весь вытянулся, открыл пасть, зевнул не спеша и, высунув язык около двух пядей длины, протер себе им глаза и умыл морду. Сделав это, он выставил голову из клетки и стал осматриваться во все стороны глазами, сверкающими, как горящие угли,- зрелище и поза, которые могли бы внушить ужас самой неустрашимости. Но Дон Кихот не спускал глаз со льва, желая лишь одного: чтобы тот спрыгнул с фургона и попался бы ему в руки, которыми он думал разорвать его на куски, - до такой степени достигло его превышающее всякую меру и никогда не виданное безумие. Но великодушный лев, более учтивый, чем надменный, не обращая внимания на ребячества и чванство, осмотревшись, как уже было сказано, во все стороны, повернулся спиной и, показывая Дон Кихоту свои седалищные части, с большим хладнокровием и спокойствием растянулся в своей клетке. Увидав это, Дон Кихот приказал сторожу бить его палкой и раздражать, чтобы выгнать из клетки.

- Я этого не сделаю, - ответил сторож, - потому что, если я его раздразню, первый, кого он растерзает, буду я сам. Довольствуйтесь, милость ваша сеньор рыцарь, тем, что сделано, потому что это верх всякой храбрости, и второй раз не испытывайте судьбу. Дверь у льва открыта; в его воле выйти или нет; но, раз он не вышел до сих пор, он не выйдет теперь и во весь день. Величие души вашей милости выяснилось уже вполне. Ни один храбрый витязь - насколько я это понимаю - не обязан сделать больше того, как только вызвать своего врага и ждать его на поле битвы; если же противник не явится, позор ложится на него, а ждавший приобретает венец славы.

- Это правда, - ответил Дон Кихот, - запри, друг, дверь и засвидетельствуй лучшим образом, каким только можешь, то, что я здесь делал на твоих глазах, именно: как ты открыл клетку льва, я его ждал, он не вышел; я ждал его опять, он опять не вышел и снова улегся. Большего я не обязан делать. Прочь волшебство! И да благоприятствует Бог разуму, и правде, и истинному рыцарству! Запри дверь, как я уже говорил, пока я дам беглецам и отсутствующим знак вернуться, чтобы они из уст твоих услышали об этом моем подвиге.

Сторож львов так и сделал, а Дон Кихот, прикрепив к острию копья платок, которым он вытирал себе лицо от творожного дождя, начал звать тех, что все еще продолжали бежать, на каждом шагу оборачивая голову, теснясь все вместе и предводительствуемые идальго. Но Санчо, увидав сигнал белого платка, сказал: - Пусть убьют меня, если мой господин не победил диких зверей, потому что он нас зовет.

Они все остановились и, узнав в том, который им делал знаки, Дон Кихота и утратив несколько свой страх, мало-помалу приблизились настолько, что ясно услышали, как их звал рыцарь. Наконец они добрались до фургона, и, когда очутились близ него, Дон Кихот сказал вознице:

- Впрягите опять ваших мулов, брат, и продолжайте ваше путешествие, - а ты, Санчо, дай им два червонца: один - сторожу, а другой - вознице, в вознаграждение за то, что они из-за меня остановились.

- Я дам им червонцы с величайшей охотой, - ответил Санчо, - но что же сталось со львами? Живы они или нет?

Тогда сторож львов подробно и не торопясь рассказал об исходе битвы, подчеркивая при этом, как только мог и умел, мужество Дон Кихота, увидав которого, лев струсил, не пожелал и не дерзнул выйти из клетки, хотя сторож держал долго дверь открытой. И только когда он сказал этому рыцарю, что раздразнить льва и заставить его силой выйти из клетки, как рыцарь этого желал,- значило бы искушать Бога, тот очень неохотно и против своего желания позволил наконец запереть дверь клетки.

- Как ты смотришь на это, Санчо? - спросил Дон Кихот. - Есть ли волшебство, которое устоит против истинной доблести? Волшебники могут отнять у меня счастье, но отнять храбрость и мужество им невозможно.

Санчо выдал червонцы; возница запряг мулов; сторож львов поцеловал руку Дон Кихота за полученную от него милость и обещал рассказать о его доблестном подвиге самому королю, когда он увидит его при дворе.

- Но если бы случайно Его Величество спросил, - сказал Дон Кихот, - кто совершил этот подвиг, скажите, что Рыцарь Львов, так как отныне и впредь я желаю, чтобы таким образом было изменено, переменено, переделано и превращено прежнее мое прозвище Рыцаря Печального Образа, и в этом я следую древнему обычаю странствующих рыцарей, которые меняли свои прозвища, когда они этого желали, или когда им казалось, что это соответствует случаю.

Фургон продолжал свой путь, а Дон Кихот, Санчо и Зеленый Плащ - свой.

Во все это время дон Диего де Миранда не сказал ни слова, внимательно следя и подмечая действия и слова Дон Кихота, который казался ему одновременно здравомыслящим, безумным и сумасшедшим, близким к здравому смыслу. До его сведения не дошла еще первая часть истории Дон Кихота, так как, если бы он ее прочел, удивление, в которое его приводили действия и слова рыцаря, прекратилось бы, потому что он тогда бы знал род его помешательства; но так как он не был известен ему, он одну минуту считал рыцаря здравомыслящим, а вслед за тем сумасшедшим, потому что то, что он говорил, было последовательно, изящно и хорошо сказано, а то, что он делал, было нелепо, опрометчиво и безумно. И он сказал себе: "Может ли быть большее безумие, как надеть на голову шлем, полный творога и вообразить, что волшебники размягчили ему череп? Может ли быть большее безрассудство и сумасшествие, как во чтобы то ни стало желать сразиться со львами?" От этих размышлений и разговора с самим собой его отвлек Дон Кихот, сказав:

- Кто усомнится, сеньор дон Диего де Миранда, что вы, милость ваша, считаете меня про себя человеком нелепым и сумасшедшим? И неудивительно, если это так, потому что мои поступки не могут свидетельствовать о чем-либо ином. Но тем не менее я желал бы, чтобы наша милость знала, что я не такой уже сумасшедший и не такой нелепый, как, должно быть, я вам показался. Прекрасным является мужественный рыцарь, когда он на глазах своего короля, среди большой площади наносит удачный удар копьем могучему быку. Прекрасен и рыцарь, вооруженный сверкающими доспехами, выступающий на бой в веселых турнирах в присутствии дам; прекрасны и все те рыцари, которые военными упражнениями или подобными им развлекают, оживляют и, если можно так выразиться, делают честь двору своего государя. Но прекраснее всех их странствующий рыцарь, который по пустыням и безлюдным местам, на перекрестках, в лесах и горах ищет опасных приключений с намерением довести их до желанного и счастливого конца, только чтобы приобрести великую и прочную славу. Прекраснее кажется, говорю я, странствующий рыцарь, оказывающий помощь вдове в каком-нибудь пустынном месте, чем придворный рыцарь, ухаживающий за молодой девушкой в городе. Все рыцари имеют свои особые обязанности: придворный пусть служит дамам, украшает двор своего короля пышной одеждой, поддерживает бедных рыцарей роскошными блюдами своего стола, устраивает состязания, участвует в турнирах и выказывает себя благородным, щедрым, великодушным и, главное, добрым христианином, - и таким образом он исполнит в точности возложенные на него обязанности; но странствующий рыцарь пусть исследует и захолустья и край света, проникает в самые запутанные лабиринты, добиваясь на каждом шагу невозможного, подвергаясь в безлюдных пустынях летом жгучим лучам солнца, а зимой - суровой неблагосклонности и стуже ледяного ветра; пусть его не страшат львы, не пугают чудовища, не ужасают драконы, так как разыскивать одних, сражаться с другими и побеждать всех - главная и настоящая его задача. И я - так как мне выпала судьба быть одним из числа странствующих рыцарей - не могу не задаваться всем тем, что, по моим понятиям, есть выполнение моего призвания. Поэтому, напасть на львов, как я это сделал, - было прямым моим долгом, хотя я и понимал, что отвага моя безрассудная, так как я хорошо знаю, что такое доблесть; это добродетель, которая находится между двумя порочными крайностями: трусостью и безрассудной дерзостью. Но еще хуже будет, если доблестный поднимется и дойдет до безрассудной отваги, чем если он унизится и опустится до трусости, потому что, подобно тому как расточителю легче быть щедрым, чем скряге, также и безрассудно отважному легче стать истинно доблестным, чем трусу подняться до настоящего мужества. А относительно искания приключений, поверьте мне, милость ваша сеньор дон Диего, что лучше терять игру, имея на руках одной картой больше, чем одной картой меньше, так как все же приятнее звучит в ушах, когда слышишь: "Такой-то рыцарь безрассудно отважен", чем если б сказали: "Такой-то рыцарь робок и труслив".

- Говорю, сеньор Дон Кихот, - ответил дон Диего, - что все, что ваша милость сказала и сделала, точно взвешено на весах самого разума, и я уверен, если б уставы и законы странствующего рыцарства затерялись, их обрели бы в груди вашей милости, как в настоящем их вместилище и архиве. Но надо нам спешить, - так как становится поздно,- чтобы поскорее добраться до моей деревни и дома, где ваша милость отдохнет от перенесенных трудов, которые если и не коснулись тела, то коснулись духа, а иногда это влечет за собой и утомление тела. - Считаю приглашение ваше за великую милость и честь, сеньор дон Диего, - ответил Дон Кихот. И, пришпорив сильнее прежнего лошадей, они около двух часов пополудни добрались до деревни и дома дона Диего, которого Дон Кихот именовал Рыцарем Зеленого Плаща.