Часть вторая. Глава LIV. в которой говорится о вещах, касающихся лишь этой истории и никакой другой

Герцог и герцогиня решили дать ход вызову, сделанному Дон Кихотом их вассалу по уже сообщенному нами поводу, но так как молодой парень был во Фландрии, куда он бежал, чтобы не иметь тещей донью Родригес, они решили заменить его лакеем-гасконцем по имени Тосилос, научив его сперва хорошенько всему тому, что предстоит ему делать. Два дня спустя герцог сказал Дон Кихоту, что его противник явится через четыре дня и, вооруженный по-рыцарски, выступит на поле сражения в подтверждение того, что девушка лжет в половину или даже во всю бороду {"Лгатъ в бороду" - старинная формула отрицания, когда брошен вызов.}, если говорит, что он дал ей слово жениться на ней. Дон Кихоту известие это доставило большое удовольствие, и он дал самому себе слово выказать в этом деле чудеса храбрости, считая за большое счастие, что ему представился случай показать этим сеньорам, как велика сила могучей его руки. Итак, в смятении и радости ждал он, когда пройдут эти четыре дня, которые в его нетерпении казались ему четырьмя веками.

Дадим им пройти и мы, как даем и другим вещам, и вернемся к Санчо, который, не веселый и не грустный, ехал на Сером к своему господину, чье общество нравилось ему больше губернаторства всех островов на свете. Случилось так, что, отъехав не очень далеко от острова, на котором он губернаторствовал (так как он не позаботился проверить, было ли островом, городом, пригородом или местечком то, чем он управлял), он увидел, что по дороге, по которой он едет, шли шесть паломников с посохами в руках, из числа тех иностранцев, которые просят милостыню пением. Приблизившись к нему, они встали в ряд и все вместе громким голосом принялись петь на своем языке то, что Санчо не мог понять, за исключением одного слова, которое они ясно произносили, а именно "милостыня", из чего он понял, что пением своим, они просят милостыню. И так как, по словам Сида Амета, он был крайне сострадателен, то он и вынул из дорожной сумки своей полхлеба и полсыра, которыми он запасся, и отдал их им, показывая знаками, что у него нет ничего другого. Они охотно взяли хлеб и сыр, говоря: - Гелте, гелте {На воровском жаргоне это означает "деньги", как объяснено в словаре Испанской академии.}.

- Не понимаю, - сказал Санчо,- что вы просите, добрые люди.

Тогда один из них вытащил из-за пазухи кошелек и показал его Санчо, который и уразумел, что у него просят денег. Приставив к горлу большой палец и подняв руку кверху, он дал им понять, что у него нет ни гроша, после чего, подгоняя Серого, он проехал посреди них. Но в то время как он проезжал, один из паломников, всмотревшись в него с большим вниманием, бросился к нему, обнял за талию и громким голосом на хорошем кастильском языке сказал:

- Помоги мне бог, что это я вижу? Возможно ли, что я держу в своих объятьях моего дорогого друга, доброго моего соседа Санчо Пансу? Да, это, несомненно, так, потому что я и не сплю и еще пока не пьян.

Санчо удивился, что его называет по имени и обнимает чужеземный паломник, и после того, как, не говоря ни слова, он с большим вниманием всмотрелся в него, все же он его не узнал. Видя его смущение, паломник сказал:

- Неужели ты, Санчо Панса, брат, не узнаешь твоего соседа, мавра Рикоте, лавочника в твоем селе?

Тогда Санчо еще внимательнее посмотрел на него и стал припоминать черты его лица и наконец, узнав его вполне, не сходя с осла, обнял его руками за шею, говоря:

- Какой черт узнал бы тебя, Рикоте, в смешном наряде, который ты на себя надел? Скажи мне, кто тебя офранцузил и как ты решаешься вернуться в Испанию, где - если тебя увидят и узнают - тебе придется очень плохо?

- Если ты меня не выдашь, Санчо,- ответил паломник, - я в безопасности, так как в этой одежде никто меня не узнает; но свернем с дороги, в ту тополевую рощицу, где товарищи мои хотят поесть и отдохнуть, и ты тоже закусишь с ними, потому что все они милые люди, и у меня будет досуг рассказать тебе то, что случилось со мной после того, как я уехал из нашего села, повинуясь указу его величества, грозившему столь суровыми карами несчастным моим землякам, как ты это слышал. Санчо так и сделал; Рикоте поговорил с остальными паломниками, и они пошли по направлению тополевой рощи, довольно отдаленной от большой дороги. Тут они бросили свои посохи, сняли с себя паломничьи капюшоны и плащи и остались в одних камзолах. Все оказались очень благообразны и молоды, исключая лишь Рикоте, который уже был в пожилых летах. У всех были котомки, по-видимому хорошо снабженные, по крайней мере, возбуждающими предметами, такими, которые вызывают жажду на расстоянии двух миль. Они растянулись на земле и, устроив скатерть из дерна, разложили на ней хлеб, соль, ножи, орехи, куски сыра, обглоданные кости окорока, которые если нельзя было жевать, то можно было хоть пососать. Вынули они также какое-то черное кушанье, называемое, как они говорили, кабиаль {Икра.} и приготовляемое из рыбьих яичек, - большой возбудитель жажды. Не было у них недостатка и в оливках, хотя сухих и без всякой приправы, но очень вкусных и хорошо сохраненных. Самым прекрасным зрелищем, выделявшимся на поле сражения пиршества, были шесть фляжек из козьей кожи, наполненных вином, потому что каждый из паломников вынул свою из котомки, даже и добрый Рикоте, превратившийся из мавра в немца, или германца, вынул свою фляжку, которая по величине могла бы соперничать со всеми пятью остальными вместе взятыми. Они начали есть с большим рвением, но нимало не торопясь и смакуя каждый кусочек, который они брали кончиком ножика, и очень понемногу от всего; и затем все вместе и сразу подняли руки и фляжки кверху, и, приложившись ртом к их горлышку, пригвоздив глаза к небу, так что казалось, будто они целятся в него, и покачивая из стороны в сторону головами в знак испытываемого ими удовольствия, они пробыли в таком положении довольно долгое время, переливая в свои желудки содержимое фляжек. Все это Санчо видел, и ничто не огорчало его {Строчка из старинного испанского романса о Нероне, который смотрел на пожар Рима с Тарпейской скалы, в то время как дети и старики восклицали: "Yeldenadasedolia" ("И его ничто не огорчало").}, напротив, придерживаясь хорошо известной ему пословицы: "Будешь в Риме, - подражай римлянам", он попросил у Рикоте фляжку и прицелился, как остальные, и не с меньшим удовольствием, чем они. Четыре раза оказалось возможным подымать кверху фляжки, но на пятый раз этого уже нельзя было сделать, так как они были пусты и более сухи, чем ковыль, и это омрачило веселие, которое паломники до тех пор выказывали. Время от времени кто-нибудь из них брал Санчо за руку и говорил на ломаном испанском языке: "Испанец и немец все один хорош компаньон!" И Санчо в том же духе отвечал: "Хорош компаньон, клянусь Бог" - и разражался затем хохотом, продолжавшимся чуть ли не с час. Он забыл тогда обо всем, что случилось с ним в его губернаторстве потому, что над временем и мгновениями, когда едят и пьют, по большей части заботы имеют мало власти.

В конце концов, когда они прикончили с вином, появился сон, овладевший всеми ими, и они заснули здесь же, на своих зеленых столах и скатертях. Только Рикоте и Санчо бодрствовали, потому что они больше ели и меньше пили. Рикоте отвел Санчо в сторону, они сели с ним у подножия букового дерева, оставив паломников погруженными в сладкий сон, и Рикоте, ни разу не прибегая к мавританскому языку, на чистом кастильском языке сказал следующее:

- Ты хорошо знаешь, о Санчо Панса, сосед и друг мой, в какой ужас и страх привел всех нас, мавров, указ и предписание {Указ, изгонявший мавров из Валенсии, был издан в сентябре 1609 г. Вторым указом в декабре 1609 г. мавры изгонялись из Гранады, Мурсии и Андалузии, третьим - в 1610 г. из Кастилии и Эстремадуры, и последним - в 1614 г. из всей Испании.}, изданное по желанию короля против лиц нашего народа. По крайней мере, я испытал этот ужас и страх в такой степени, что, мне казалось, еще раньше, до истечения срока {Срок, назначенный для переселения мавров с их женами и детьми, был тридцатидневный, кой-где, например в Севилье, по усердию местного начальства сокращенный до двадцати дней.}, назначенного для переселения из Испании, вся строгость кары уже выполнена надо мной и моими детьми. Поэтому я рассудил и, на мой взгляд, благоразумно (как это делает человек, который знает, что через такой-то срок он должен выехать из дома, в котором он живет, и приискивает себе другой, куда бы он мог переехать), я рассудил, говорю я, уехать один и без семьи из села и искать, куда бы я мог перевезти своих с удобствами и без той поспешности, с какою потом выехали из Испании остальные мавры; потому что я хорошо видел, как и все наши старики, что изданные постановления - не только угрозы, как некоторые говорили, а действительные законы, которые будут своевременно приведены в исполнение в назначенный срок. Думать так вынуждало меня и то обстоятельство, что мне было известно об опасных и нелепых намерениях наших одноплеменников, которые были таковы, что мне казалось, будто внушение свыше побудило его величество привести в исполнение столь доблестное решение {Многие упрекали Сервантеса в том, будто он высказывается здесь за изгнание мавров из Испании; но всякому, кто внимательнее вдумается в достаточно дипломатический рассказ Рикоте, станет ясно, что симпатии Сервантеса на стороне угнетенного народа.}, не потому чтобы мы все были виновны - так как некоторые из нас были искренние и стойкие христиане, - но их было так мало, что они не могли противостоять тем, которые не были ими, и нехорошо было бы вырастить на груди змею и держать врагов внутри дома. Словом, на нас справедливо обрушилась кара изгнания, - не суровая и мягкая, по мнению некоторых, а, по нашему мнению, самая ужасная, которой только можно было подвергнуть нас. Где бы мы ни были, мы плачем об Испании, потому что как бы то ни было, но мы родились в ней, и она наше отечество. Нигде не находим мы приема, соответствующего нашему несчастью. В Берберии и во всех частях Африки, где мы надеялись, что к нам отнесутся хорошо, встретят нас радушно, окажут нам поддержку и ласку,- нас всего более оскорбляют и всего хуже обращаются с нами. Не знали мы своего счастья, пока не потеряли его, и наше почти всеобщее желание вернуться в Испанию так велико, что большинство из тех - а их много, - которые знают испанский язык, как я, возвращаются сюда, бросая жен и детей беззащитными на чужбине, до того безгранична любовь наша к Испании; и теперь я сам понимаю и знаю по опыту то, что принято говорить: "Сладка любовь к родине".

Уехал я, как сказано, из нашего местечка и отправился во Францию; и хотя нас там хорошо приняли, но мне хотелось побывать и в других странах. Я поехал в Италию, а оттуда в Германию, и мне показалось, что тут можно жить всего свободнее, так как жители не обращают внимания на мелочи; каждый живет, как хочет, потому что в большей части Германии царит свобода совести. Я приобрел дом в местечке близ Аугсбурга, присоединился к этим паломникам, из которых многие имеют обыкновение ежегодно являться в Испанию для посещения ее святынь, считая их своей Индией, самой надежной своей жатвой и вернейшей прибылью. Они исхаживают почти всю Испанию, и нет того города, где бы их, как говорится, не накормили и не напоили и по меньшей мере не дали бы хоть реала деньгами. К концу путешествия они, таким образом, набирают более ста эскудо, которые, обменяв на золото и спрятав их в пробуравленных посохах, или в заплатах своих плащей, или иным каким-нибудь способом, уносят из королевства и переправляют в свою страну наперекор пограничной страже и страже в гаванях, где их подвергают обыску. Теперь мое намерение, Санчо, достать клад, который я закопал перед своим отъездом; и я могу это сделать безопасно, так как он вне города. Затем я напишу или сам поеду из Валенсии к моей дочери и моей жене, а они, как я знаю, находятся в Алжире, и придумаю способ перевезти их в какую-нибудь французскую гавань, а оттуда переправить в Германию, где мы и подождем, как Богу будет угодно распорядиться нашей судьбой. Ведь в конце концов, Санчо, я верно знаю, что Рикота, моя дочь, и Франсиска Рикота, жена моя,- обе христианки-католички, и хотя я сам не совсем христианин, все же я больше христианин, чем мавр, и усердно молю Бога, чтобы Он отверз очи моего ума и открыл мне, как лучше служить Ему. Однако то, чему я удивляюсь, - это почему моя жена и дочь уехали в Берберию, а не во Францию, где они могли бы жить как христиане.

На это Санчо ответил:

- Видишь ли, Рикоте, по-видимому, это не зависело от их воли, потому что их увез с собой Хуан Тиопиео, брат твоей жены, а так как он, должно быть, отъявленный мавр, он и уехал в более безопасное для себя место. И я могу сказать тебе еще и другую вещь, именно: я думаю, что ты напрасно будешь искать то, что закопал, потому что до нас дошел слух, будто у твоего шурина и у твоей жены при осмотре на границе отобрали много жемчуга и много денег золотом, которые они хотели увезти с собой.

- Очень может быть, - ответил Рикоте, - но я знаю, Санчо, что они не тронули моего клада, так как я им не открыл, где он находится, опасаясь какого-нибудь злоключения. И поэтому, Санчо, если ты хочешь идти со мной и помочь мне вырыть клад и спрятать его, я дам тебе двести червонцев, которыми ты можешь облегчить свою нужду, потому что мне, как ты знаешь, известно, что нужда твоя немалая.

- Я бы это сделал, - ответил Санчо, - но я вовсе не корыстолюбив; так как, если бы я им был, я не выпустил бы сегодня утром из рук одну должность, где бы я мог возвести стены моего дома из золота, и прежде чем прошло бы шесть месяцев, я стал бы есть на серебре. Итак, по этой причине и потому, что, как мне кажется, я бы изменил своему королю, помогая его врагам, я не пойду с тобой, хотя бы ты, - вместо двухсот червонцев, которые обещаешь мне, - дал бы мне здесь чистоганом четыреста червонцев.

- От какой это должности ты отказался, Санчо? - спросил Рикоте.

- Я отказался от губернаторства одного острова, - ответил Санчо, - и такого острова, что, по чести, другого подобного ему не найти на расстоянии трех выстрелов.

- А где находится этот остров? - спросил Рикоте.

- Где? - ответил Санчо. - Две мили отсюда, и называется он островом Баратариа.

- Молчи, Санчо, - сказал Рикоте,- потому что острова там, на море, а на суше их не бывает.

- Как не бывает? - возразил Санчо. - Говорю тебе, Рикоте, друг, что сегодня утром я уехал оттуда, а вчера я там губернаторствовал во всю свою волю, как сагитарий {Сагитарий на воровском жаргоне означало "мошенник", человек, подвергнутый публичному наказанию; поэтому "губернаторствовать, как сагитарий" означает то же, что и "кречет", "сокол" и т. д.}; но тем не менее я оставил эту должность, потому что мне губернаторство показалось опасной вещью.

- И что же ты выгадал на своем губернаторстве? - спросил Рикоте.

- Я выгадал то, - ответил Санчо,- что понял, что я не гожусь ничем управлять, кроме разве стада рогатого скота, - и что богатства приобретаются на этих губернаторствах лишь ценой потери отдыха и сна и даже пищи, потому что на островах губернаторы должны мало есть, в особенности если у них имеются доктора, которые следят за их здоровьем.

- Я не понимаю тебя, Санчо, - сказал Рикоте; - но мне все, что ты говоришь, кажется бессмыслицей, потому что кто дал бы тебе управлять островами? Не было разве на свете людей более годных, чем ты, быть губернаторами? Молчи, Санчо, приди в себя и подумай, не пойдешь ли ты со мной, как я уже говорил, помочь мне вырыть спрятанный мною клад, потому что он так велик, что на самом деле его можно назвать кладом, и тебе я дам столько, что тебе можно будет прожить на это, как я уже говорил.

- И я уже говорил тебе, Рикоте,- ответил Санчо, - что не хочу; довольствуйся тем, что я не выдам тебя. Продолжай в добрый час свой путь и дай мне продолжать мой, так как я знаю: хорошо нажитое теряется, и плохо нажитое теряется - оно, а с ним и его хозяин.

- Не хочу настаивать, Санчо, - сказал Рикоте, - но скажи мне, был ли ты в нашем селе, когда оттуда уезжали моя жена, дочь и шурин.

- Да, я там был, - ответил Санчо, - и могу сказать тебе, что, уезжая, дочь твоя глядела такой красавицей, что все в селе ходили смотреть на нее и говорили: "Она самое прекрасное создание в мире". А она шла в слезах, обнимала всех своих подруг и знакомых, всех приходивших смотреть на нее и просила помолиться за нее Богу и Пресвятой Божьей Матери. Делала она это с таким чувством, что заставила и меня плакать; а я не привык быть большим плаксой. По чести говоря, многие хотели ее укрыть у себя, пойти за ней и увезти ее с дороги; но их удерживал только страх перед королевским указом. Особенно же выказал себя страстно

огорченным дон Педро Григорио, тот молодой юноша, богатый владетель майората, которого ты знаешь и про которого говорят, что он был влюблен в твою дочь. С того времени как она уехала, он больше не показывался в нашем селе, и мы все думаем, что он поехал за нею, чтобы похитить ее; но до сих пор ничего не известно.

- Всегда подозревал я, - сказал Рикоте, - что кабальеро этот влюблен в мою дочь; но так как я доверял добродетели Рикоты, то мысль, что он ее любит, не тревожила меня. Ведь и ты, верно, слышал, Санчо, что мавританские женщины редко или никогда не заводят романов с истыми христианами; и моя дочь, которая, как я думаю, была более склонна сделаться христианкой, чем быть влюбленной, не обратила, вероятно, внимания на ухаживание этого сеньора майоратного владельца.

- Дай-то бог, - ответил Санчо, - потому что иначе было бы нехорошо для них обоих. А теперь дай мне уехать отсюда, Рикоте, друг, потому что я еще сегодня вечером желал бы прибыть туда, где находится мой господин Дон Кихот.

- Да хранит тебя Бог, Санчо, брат,- сказал Рикоте, - потому что мои товарищи уже просыпаются и нам пора продолжать наш путь.

После того они поцеловались, и Санчо сел на своего Серого, а Рикоте взял свой посох, и они расстались.