Часть вторая. Глава III. О смешном разговоре, который произошел между Дон Кихотом, Санчо Пансой и бакалавром Сансоном Карраско

Дон Кихот сидел глубоко задумавшись, поджидая бакалавра Карраско, от которого надеялся услышать новости о себе самом, напечатанные в книге, как говорил Санчо, и не мог поверить, что история эта действительно существует, потому что кровь убитых им врагов не успела еще высохнуть на лезвии его меча, а уж желали, чтобы его высокие рыцарские подвиги появились в печати. Тем не менее он подумал, что какой-нибудь мудрец - друг или недруг ему - искусством волшебства пропечатал о них; если друг - с целью возвеличить и вознести его подвиги над подвигами самых знаменитых странствующих рыцарей; если же недруг, - с целью умалить его подвиги и поставить их ниже самых

ничтожных дел, написанных о каком-нибудь ничтожном оруженосце, хотя, говорил он себе, подвиги оруженосцев никогда еще не были описаны; и если правда, что подобная история существует, раз в ней идет речь о странствующем рыцаре, она не может не быть возвышенной, прекрасной, великолепной и правдивой. Мысль эта несколько утешила его, но он снова огорчился, вспомнив, что ее автор - мавр, судя по его имени - Сид, а от мавров нельзя ждать истины, потому что они все обманщики, выдумщики и фантазеры. Он боялся также, чтобы и о любви его не говорилось несколько непристойно, в ущерб и к уничижению доброго имени его сеньоры Дульсинеи Тобосской, и желал, чтоб было заявлено о верности и уважении, которые он всегда к ней хранил, пренебрегая из-за нее королевами, императрицами и молодыми девушками всех званий и налагая узду на порывы своих природных влечений. Погруженного и поглощенного в эти и многие другие мысли, нашли его Санчо и Карраско, которых Дон Кихот принял с большой любезностью.

Бакалавр, несмотря на то что его звали Сансоном, был не очень большего роста, хотя и очень большой проказник; бледный с лица, но с хорошими способностями, годов около двадцати четырех, круглолицый, с плоским носом и большим ртом - все признаки зловредных наклонностей и любви к насмешкам и шуткам, что он и доказал, увидав Дон Кихота, потому что он упал перед ним на колени, говоря:

- Дайте мне, ваше величие сеньор Дон Кихот Ламанчский, вашу руку, потому что, клянусь одеждой св. Петра, которую я ношу, хотя я и получил только первые четыре степени {Одеждой св. Петра называлась квазидуховная одежда, которую носили все студенты, имевшие и не имевшие в виду быть духовными лицами. А четыре духовные степени были: Ostiarius, Lector, Exorsista и Acolytus.}, милость ваша - один из самых знаменитых странствующих рыцарей, какие только существовали или могут существовать на всем земном шаре. Хорошо поступил Сид Амед бен-Енхели, написавший историю ваших подвигов, и вдвойне хорошо поступил тот знаток дела, который позаботился дать перевести эту историю с арабского языка на простой наш кастильский для развлечения человечества всего мира.

Дон Кихот заставил его встать и сказал ему:

- Значит, правда, что есть история обо мне и ее сочинил мудрец и мавр?

- Такая это правда, сеньор, - сказал Сансон, - что, я думаю, до настоящего времени напечатано больше двенадцати тысяч книг этой истории, а если не так, - пусть о том свидетельствуют Португалия, Барселона и Валенсия, где их печатали; и даже есть известие, будто ее печатают и в Антверпене, а мне сдается, что не найдется такого народа и не будет такого языка в мире, на который бы ее не перевели.

- Одна из вещей, - сказал тогда Дон Кихот, - которая может доставить наибольшее удовольствие добродетельному и выдающемуся человеку, - это видеть еще при жизни себя напечатанным, с добрым именем в устах людей. Я говорю - "с добрым именем", так как, если бы было обратное, никакая смерть не могла бы сравниться с этим.

- Если дело идет о доброй славе или о добром имени, - сказал бакалавр, - ваша милость получила пальму первенства перед всеми странствующими рыцарями, так как мавр на своем языке, а христианин - на своем, позаботились как можно ярче изобразить доблесть вашей милости, отвагу в опасностях, терпение в невзгодах, мужество в несчастии и при получении ран, а также целомудрие и сдержанность в столь платонической любви вашей милости к сеньоре донье Дульсинее Тобосской.

- Никогда, - сказал Санчо Панса,- я не слышал, чтобы сеньору Дульсинею называли доньей, а только лишь просто: сеньора Дульсинея Тобосская, и в этом история ошибается.

- Возражение это не имеет большого значения, - сказал Карраско.

- Нет, конечно, - подтвердил Дон Кихот. - Но скажите мне, милость ваша сеньор бакалавр, которые из моих подвигов превозносятся более других в этой истории?

- Относительно этого, - ответил бакалавр, - существуют различные мнения, как и вкусы бывают различные. Одни ставят выше всего приключение с ветряными мельницами, которых ваша милость приняла за Бриарея и гигантов, другие предпочитают приключение с валяльными мельницами. Одним нравится эпизод с двумя войсками, оказавшимися двумя стадами баранов; другие восхищаются историей с трупом, который везли хоронить в Сеговию; кто говорит, будто освобождение галерных невольников превосходит все остальное, а другие утверждают, что ничто не может сравниться с двумя великанами-бенедиктинцами и битвой с храбрым бискайцем.

- Скажите мне, сеньор бакалавр,- сказал тогда Санчо, - вошло ли также в историю приключение с янгуэзцами, когда нашему доброму Росинанту вздумалось пожелать запретного плода? {Pedir cotufos en elgolfo - "просить сласти у моря".}

- Ничего мудрец не оставил, - ответил бакалавр, - на дне чернильницы. Он говорит обо всем и касается всего, даже и прыжков доброго Санчо на одеяле, когда его подбрасывали на нем.

- На одеяле я не делал прыжков,- возразил Санчо, - на воздухе делал их, и даже больше, чем желал бы.

- Мне представляется, - сказал Дон Кихот, - что нет той человеческой истории в мире, в которой не было бы превратностей и смен худого и хорошего, особенно же в тех историях, где речь о рыцарстве, которое не может быть всегда полно одними лишь успешными приключениями.

- Тем не менее, - ответил бакалавр, - некоторые, читавшие вашу историю, говорят, что были бы рады, если б ее авторы умолчали хоть о части бесконечных палочных ударов, полученных Дон Кихотом при различных его столкновениях и стычках.

- Тут уже вступает правдивость истории, - заметил Санчо.

- Но они по справедливости могли бы также и умолчать об этих ударах, - сказал Дон Кихот, - потому что нет надобности записывать действия, которые не изменяют и не извращают исторической правды, а только клонят к уничижению героя. По чести говоря, Эней не был столь благочестивым, как описывает Вергилий, и Улисс не был такой хитроумный, как его изображает Гомер.

- Это так, - возразил Сансон, - но одно дело писать, как поэт, и другое - писать, как историк. Поэт может рассказать или воспеть события не так, как они были, а как бы они должны были быть, историк же должен изобразить их не так, как они бы должны были быть, а как они действительно случились, ничего не прибавляя и не убавляя от истины.

- Если этот сеньор мавр стоит на том, чтоб говорить одну лишь правду,- сказал Санчо, - наверное среди палочных ударов, полученных моим господином, найдутся и полученные мною, потому что каждый раз, как снимали мерку со спины моего господина, - ее снимали со всего моего тела; но тут нечему удивляться, потому что, как говорит сам сеньор мой, боль головы должны разделять и члены тела.

- Ты плут, Санчо, - сказал Дон Кихот, - по чести, у вас нет недостатка в памяти, когда вы этого захотите.

- Если бы я и хотел забыть, - возразил Санчо, - полученные мною палочные удары, этого не допустили бы синяки, которые еще явственно видны на моих ребрах.

- Молчит, Санчо, - заявил Дон Кихот, - не прерывайте сеньора бакалавра, которого я умоляю продолжать рассказывать то, что еще обо мне говорится в упомянутой истории.

- И обо мне, - сказал Санчо, - потому что, говорят, и я там одно из главных девствующих лиц.

- Не девствующих, а действующих лиц, Санчо, друг, - сказал Сансон.

- Нашелся у нас еще один поправщик слов? - удивился Санчо. - Если мы будем продолжать таким образом, то не доберемся до конца во всю жизнь.

- Пошли мне ее бог плохую, - ответил бакалавр, - если ты, Санчо, не второе лицо в истории; даже есть люди, которые предпочитают слушать ваши речи, чем чьи бы то ни были в книге, хотя есть и такие, что говорят, будто вы были уж чересчур легковерны, приняв за истину губернаторство острова, обещанное вам сеньором Дон Кихотом, здесь присутствующим.

- Еще солнце видно на верхушке забора {Aun hay sol en las bardas - испанская пословица, смысл которой - еще не поздно.}, - сказал Дон Кихот. - И по мере того как Санчо становится старше, он благодаря опыту, который дается с годами, делается все более и более способным и пригодным для губернаторства.

- Клянусь Богом, сеньор, - возразил Санчо, - островом, которым я не смогу управлять в теперешние мои годы, я не смог бы управлять, и дожив до лет Мафусаила. Несчастье в том, что упомянутый остров застрял не знаю где, а не в том, чтобы у меня не хватило мозгов управлять им.

- Предоставь это Богу, Санчо,- сказал Дон Кихот, - и все будет хорошо; быть может, даже лучше, чем вы думаете, так как без воли Божьей и лист не шевелится на дереве.

- Это правда, - подтвердил Сансон, - и если Богу будет угодно, у Санчо окажутся тысячи островов для губернаторства, а не то что один.

- Видал я здесь губернаторов, - сказал Санчо, - которые, на мой взгляд, не стоят подошвы моих башмаков, тем не менее их величают "senoria", и они едят на серебре.

- Но это не губернаторы островов, - возразил Сансон, - а других, более легко управляемых губернаторств, так как губернаторы, управляющие островами, должны по меньшей мере знать грамматику.

- Грамм, - сказал Санчо, - это еще куда ни шло, но от тики {Непереводимая на русский язык игра слов; grama в переводе с испанского значит "злак". "Это я знаю, - говорит Санчо, - но тику не знаю".} я отказываюсь, так как не понимаю этого слова. Однако, оставив губернаторства в руках Божьих, которые пусть направят меня туда, где я лучше всего могу служить Ему, - я скажу, сеньор бакалавр Сансон Карраско, мне очень по душе, что автор истории говорил обо мне таким образом, что сказанное им нимало не обидно, потому что, клянусь честью доброго оруженосца, если б он сказал что-либо недостойное старого христианина, каков я есть, - нас услышали бы глухие!

- Это значило бы творить чудеса,- заметил Сансон.

- Чудеса или не чудеса, - сказал Санчо, - но пусть каждый подумает о том, как он говорит или пишет о людях, а не заносит без всякого разбора на бумагу, что ему взбредет в голову.

- Один из недостатков, в которых упрекают эту историю, - сказал бакалавр,- то, что автор включил в нее повесть, озаглавленную "Безрассудно-любопытный", не потому, что она плоха или плохо изложена, а потому, что она неуместна там и не имеет никакого отношения к истории его милости сеньора Дон Кихота.

- Готов биться об заклад, - сказал Санчо, - что собачий сын смешал капусту с корзиной {Berzas con capadlos - общеупотребительное выражение, означающее "неразборчивое смешение вещей".}.

- Теперь я скажу, - заявил Дон Кихот, - что автор моей истории был не мудрец, а невежда-говорун, который ощупью, без всякой подготовки принялся писать ее, думая, пусть себе выходит, что выйдет, как это делал Орбинеха, живописец из Убеды, который на вопрос: что он рисует, ответил: "То, что выйдет". Однажды он нарисовал таким образом и до того непохоже петуха, что рядом пришлось сделать надпись готическими буквами: это петух. В том же роде, вероятно, и моя история, для которой окажется нужным комментарий, чтобы ее могли понять.

- Ну нет, - ответил Сансон, - потому что она так ясна, что ничего затруднительного в ней не найти. Она в руках у детей; молодежь читает ее; люди в зрелом возрасте понимают ее; старики хвалят; словом, историю эту всякого рода люди так много перелистывали, читали, и так хорошо знают, что, лишь только увидят какую-нибудь худую клячу, - все в один голос говорят: "Вот Росинант!" Больше всех увлекаются этим чтением пажи. Нет той прихожей в доме сеньора, где бы не было "Дон Кихота"; не успеет один выпустить книгу из рук, как другой уже берет ее; некоторые выхватывают ее насильно, другие просят дать. Одним словом, упомянутая история - одно из наиболее приятных и наименее предосудительных развлечений, какие знали до настоящего времени, потому что в ней нет и тени непристойного слова, нет ни одной некатолической мысли. - Писать иначе, - сказал Дон Кихот, - значило бы писать не истину, а ложь; тех же историков, которые заведомо лгут, следовало бы сжигать, как фальшивомонетчиков; и я не знаю, что побудило автора заняться новеллами и посторонними рассказами, когда у него было так много сказать обо мне, без сомнения, он придерживался поговорки: соломой и сеном и т. д. {Пословица эта звучит так: "De paja о de heno mi vientre lleno" ("Соломой ли, сеном ли наполнен мой желудок" ).}, потому что, по чести, если бы он ограничился тем, что изложил бы мои мысли, вздохи, слезы, добрые намерения и предприятия, то получился бы том побольше или такой же, как все произведения Тостадо {El Tostado - букв. "поджаренный". Это прозвище, данное епископу Авильскому, дону Алонсо де Мадригал, жившему в середине XV в. Он был очень плодовитым писателем; одни лишь произведения его, написанные по-латыни, составляют 24 тома; кроме того, у него еще масса сочинений на испанском языке, не считая оставшихся в рукописях ненапечатанных. Его имя вошло в поговорку: для всезнания и трудолюбия.}, вместе взятые. Словом, вывод, к которому я прихожу, сеньор бакалавр, тот, что для сочинения историй и книг, какого бы ни было рода, нужен широкий кругозор и зрелое суждение; говорить остроумные шутки и писать с юмором - удел выдающихся дарований. Самая искусная фигура в пьесе - фигура шута {Bobo, впоследствии gracioso, - с самых ранних дней драмы необходимая и главнейшая фигура в комедиях; на его обязанности лежало вызывать смех и облегчать утомительность серьезных частей пьесы.}, так как тот, кто желает казаться простаком, не должен им быть. История - священная вещь, потому что она должна быть правдива, а где правда, там и Бог, поскольку это касается правды; тем не менее бывают авторы, которые сочиняют и изготовляют книги, как пекут оладьи.

- Нет книги столь плохой, - сказал бакалавр, - в которой бы не было чего-либо хорошего.

- В этом нет сомнения, - возразил Дон Кихот, - но часто случается, что те, кто заслуженно пользуется и приобрел большую славу своими писаниями, отдавая их в печать, теряют всю свою славу, или же она уменьшается {Из этих слов, как и из других в истории Дон Кихота, ясно видно, что в те времена авторы имели обыкновение сначала давать читать свои произведения в рукописи, а затем уже печатали их.}

- Причина этого та, - сказал Сансон, - что, так как печатные произведения просматриваются не спеша, ошибки в них легко видны, и тем их тщательнее разбирают, чем выше слава того, кто их написал. Люди, прославившиеся своей гениальностью: великие поэты, знаменитые историки - всегда или очень часто вызывают зависть в тех, кому доставляет удовольствие и особое развлечение разбирать произведения других, не выпустив ничего своего на свет божий.

- Этому нечего удивляться, - сказал Дон Кихот, - потому что есть много богословов, которые сами не имеют данных говорить проповеди с кафедры, но отлично могут указывать недостатки и неумеренность в чужих проповедях.

- Все это так, сеньор Дон Кихот,- сказал Карраско. - Но я желал бы, чтобы подобного рода критики выказывали больше снисходительности и меньше придирчивости, не так усиленно останавливались на едва заметных пятнышках на ярком солнце порицаемого ими произведения, потому что, если aliquando bonus dormitat Homerus {Случается и Гомеру задремать (лат.). - Гораций. Искусство поэзии.}, пусть примут во внимание, как долго он бодрствовал, чтобы дать нам свет своего произведения с наименьшей, насколько он мог, тенью; и, быть может, то, что им кажется плохо, лишь только те родинки на лице, которые иногда еще увеличивают его красоту. Итак, я говорю, что величайшему риску подвергается тот, кто печатает книгу, потому что из невозможного самое невозможное - сочинить ее так, чтоб она удовлетворяла всех и нравилась всем, кто ее прочтет.

- Та, в которой речь обо мне,- сказал Дон Кихот, - верно, мало кому понравилась.

- Скорее наоборот, потому что, как stultorum infinimut est numerus {Число глупцов бесконечно (лат.). - Екклесиаст, 1:15.}, так бесконечно и число тех, которым понравилась эта история; и некоторые укоряли и жаловались на автора за его недостаток памяти, потому что он забыл рассказать, кто был вор, укравший Серого у Санчо, об этом там ничего нет, и из того, что сказано, можно лишь заключить, что осел был украден; а вскоре затем мы видим Санчо верхом на том же осле, хотя неизвестно, откуда он у него взялся. Говорят также, что автор забыл сообщить, что сделал Санчо с теми ста червонцами, которые он нашел в ручном чемоданчике в Сьерра-Морене, так как о них нигде больше не упоминается, а многим хотелось бы знать, что он сделал с ними или на что их истратил, и это один из существенных пробелов в книге.

Санчо ответил:

- Сеньор Сансон, мне теперь нельзя заняться рассказами и отчетами, так как я чувствую столь большую слабость желудка, что если не подкреплю себя двумя глотками старого вина, придется сесть на шип Святой Люсии {La espina de Santa Lucia (исп.).}. Вино у меня дома; моя пташка ждет меня; кончив есть, вернусь и удовлетворю вашу милость и весь свет относительно всего, что вы пожелаете спросить как о пропаже осла, так и об израсходовании ста червонцев.

И не ожидая ответа и не сказав больше ни слова, Санчо ушел домой.

Дон Кихот просил и настаивал, чтобы бакалавр не уходил и пообедал вместе с ним чем бог пошлет. Бакалавр принял приглашение и остался. К обычным блюдам была прибавлена пара голубей, за обедом шел разговор о рыцарстве. Карраско подлаживался к причудам Дон Кихота, пир кончился, они держали сиесту; Санчо вернулся, и разговор возобновился.