Часть вторая. Глава II. в которой идет речь о замечательной ссоре, затеянной Санчо Пансой с ключницей и племянницей Дон Кихота, и о других забавных приключениях

Bстория повествует, что крики, слышанные священником, цирюльником и Дон Кихотом, исходили от племянницы и ключницы; весь этот шум был поднят ими из-за Санчо Пансы, который старался пробраться в дом, чтобы повидаться с Дон Кихотом, а дамы не пускали его и держали дверь.

- Что нужно бродяге этому здесь в доме? Возвращайся-ка к себе, брат; потому что это вы, а никто другой, отвлекаете нашего господина от его занятий, соблазняете его и уводите шататься по диким и пустынным местностям.

На это Санчо ответил:

- Ключница сатаны! Соблазненный, отвлеченный от занятий и уведенный шататься по диким и пустынным местностям, это я, а не твой господин. Он таскал меня с собой по всему свету, и вы промахнулись как нельзя лучше: он увлек меня из моего дому льстивыми посулами, обещав мне остров, которого я и до сих пор жду.

- Подавись ты своими гнусными островами, Санчо проклятый! - сказала племянница. - И что такое острова? Можно ли их есть, что ли, обжора ты этакий! Сластена!

- Их нельзя есть, - возразил Санчо, - но можно ими управлять и заведовать, и это прибыльнее, чем управление четырьмя городами и доходы с четырех судейских должностей в столице.

- Тем не менее, - сказала ключница, - ты не войдешь сюда, кошель всяких гадостей и мешок злости! Иди, управляй своим домом, паши свой лоскуток земли и забудь о разных островах и островках!

Разговор этих трех лиц очень забавил священника и цирюльника, но Дон Кихот, боясь, чтоб Санчо не сболтнул чего, не выронил целую кипу своих шутливых нелепостей и не коснулся вещей, которые не очень-то послужили бы к его чести, позвал его, приказав двум женщинам замолчать и впустить его. Санчо вошел, а священник и цирюльник простились с Дон Кихотом, в выздоровлении которого они теперь уже отчаивались, видя, как он упорно придерживается своих вздорных фантазий и как он весь пропитан нелепостями злополучного своего рыцарства. Поэтому священник сказал цирюльнику:

- Увидите, кум, когда мы всего меньше будем ждать этого, наш идальго опять улетит из гнезда, чтобы странствовать по лесам и полям.

- Нимало не сомневаюсь в том,- ответил цирюльник, - но я еще не так удивляюсь безумию рыцаря, как простоте оруженосца, который до того непоколебимо верит в этот остров, что мне кажется все, какие только можно вообразить себе, разочарования не выбьют его у него из головы.

- Да поможет им бог, - сказал священник, - и давайте быть настороже и посмотрим, чем кончится это сплетение безрассудств такого рыцаря и такого оруженосца, которые словно оба вылиты из одной и той же формы, потому что безумные выходки сеньора без нелепостей слуги не стоили бы гроша.

- Это правда, - сказал цирюльник, - и я был бы очень рад узнать, о чем они теперь рассуждают вдвоем.

- Будьте уверены, - ответил священник, - что племянница или ключница расскажут нам это потом: не такого они десятка, чтобы не подслушивать.

Между тем Дон Кихот заперся с Санчо в своей комнате, и, когда они остались наедине, он сказал ему:

- Меня очень огорчает, Санчо, что ты говорил и говоришь, будто я выманил тебя из твоего домика, когда ты знаешь, что и сам я не сидел у себя дома. Вместе мы выехали, вместе жили и вместе странствовали: одно и то же счастье, одна и та же судьба выпала нам обоим на долю. И если тебя раз подбрасывали на одеяле, меня сто раз избивали - вот все преимущество, которое я имел пред тобой.

- Это было правильно, - ответил Санчо, - потому что, судя по словам вашей же милости, несчастия скорее принадлежность странствующих рыцарей, чем их оруженосцев.

- Ты ошибаешься, Санчо, - сказал Дон Кихот, - потому что, по изречению "quando caput dolet" {Quando caput dolet, caetera membra dolent (лат.) - "Когда болит голова, страдают и остальные члены" (изречение Гиппократа).} и т. д.

- Я не понимаю другого языка, кроме моего родного, - ответил Санчо.

- Этим я хочу сказать, - заявил Дон Кихот, - что когда болит голова, страдают и все члены тела; итак, будучи твоим господином и повелителем, я - голова, а ты - часть меня, потому что ты мой слуга, и по этой причине всякая боль, которую я чувствую или буду чувствовать, должен чувствовать и ты, равно как и я чувствую твою боль.

- Так должно было бы быть, - сказал Санчо, - но когда они меня подбрасывали на одеяле как часть тела, моя голова стояла по ту сторону забора и смотрела, не чувствуя ни малейшей боли, когда я летал по воздуху; и если члены тела вынуждены мучиться из-за боли головы, и ей следовало бы страдать из-за их боли.

- Не желаешь ли ты сказать, Санчо, - ответил Дон Кихот, - что я не страдал, когда тебя подбрасывали на одеяле? Если ты это думаешь, не думай и не говори этого, потому что я в тот раз больше страдал душой, чем ты телом. Но оставим это в стороне пока; наступит время, когда мы обсудим и правильно осветим это дело. А теперь скажи мне, Санчо, друг, что говорят обо мне в селе? Какого мнения обо мне простонародье, какого - идальго и кабальеросы? Что они говорят о моей доблести, что о моих подвигах и что о моей учтивости? Какие идут разговоры о предпринятом мною деле воскресить и вернуть миру уже теперь забытый орден рыцарства? Словом, я, Санчо, желаю, чтобы ты рассказал мне, что об этом дошло до твоего слуха, и ты должен все это сказать, не преувеличивая хорошее и не сбавляя ни на йоту дурное, потому что обязанность верных вассалов - всегда говорить своим сеньорам правду так, как она есть, в настоящем ее виде, не прикрашивая ее лестью и не скрывая ничего по другим суетным соображениям. Я желал бы, чтобы ты знал, Санчо, что, если бы до слуха государей всегда доходила голая истина без покрова лести, времена были бы иные и другие века можно было бы скорее назвать железными, чем наш, который, мне кажется, мог бы быть назван золотым. Пусть это послужит тебе увещанием, Санчо, чтобы ты умно и правдиво довел до моего слуха все, что тебе известно о вещах, о которых я спрашиваю у тебя.

- Сделаю это очень охотно, сеньор мой, - ответил Санчо, - с условием, чтобы ваша милость не рассердилась на то, что я скажу, так как вы желаете, чтобы я вам говорил голую правду, не прикрывая ее иной одеждой, кроме той, в какой она дошла до моего сведения.

- Никоим образом не рассержусь,- ответил Дон Кихот. - Ты можешь говорить свободно, Санчо, без всяких обиняков.

- Итак, первым делом скажу: простонародье считает вашу милость за величайшего безумца и меня - не за меньшего простака. Идальго говорят, что милость ваша, не ограничившись пределами идальгии, присвоила себе титул дон {О злоупотреблении титулом дон много писалось в те времена и не раз упоминается о том же в "Дон Кихоте". Титул дон, вместо dominus, вошел впервые в употребление в IX в., и первоначально его давали только королям, князьям и епископам. В древних поэмах святых титуловали дон.} и перескочила в кабальеро с четырьмя виноградными лозами и двумя яремами {Iugadas - участок земли, который может вспахать пара быков в день.}[ ]пахоты, с заплатой сзади и другой спереди. А кабальеросы говорят, что не желают, чтобы идальго вступали в соревнование с ними, особенно те идальго, у которых нет в щите герба и которые чернят дымом башмаки свои и штопают черные чулки зеленым шелком.

- Это, - ответил Дон Кихот, - нимало не относится ко мне, потому что я всегда хорошо одет и никогда у меня нет заплат; может, что и порвано у меня, но скорее от трения оружия, чем от времени.

- Что же касается доблести, учтивости, подвигов и предприятий вашей милости, мнения расходятся: одни говорят "Сумасшедший, но забавный"; другие - "Храбрый, но неудачливый"; третьи - "Учтивый, но дерзкий"; и здесь столько болтовни о разных вещах, что ни у вашей милости, ни у меня они не оставили живой косточки.

- Заметь, Санчо, - сказал Дон Кихот, - где бы ни существовала добродетель в выдающейся степени, там ее преследуют. Редко кто, или, вернее, никто, из знаменитых людей прошлых веков не мог избегнуть жала клеветы и злобы. Юлий Цезарь - самый мужественный, умный и доблестный из всех полководцев - был объявлен честолюбцем и не совсем чистоплотным как в одежде, так и в нравах. Про Александра - которому его подвиги приобрели прозвище Великого, - говорили, что он имеет наклонность к пьянству. О Геркулесе, совершившем столько великих трудов, рассказывают, будто он был сладострастен и изнежен. Дон Галаор, брат Амадиса Галльского, прослыл невозможным сластеной, а его брат - плаксой. Так что, о Санчо, среди такого множества клевет на хороших людей на распространяемые обо мне не стоит и обращать внимания, если это не больше того, что ты мне сообщил.

- Вот тут-то и загвоздка, клянусь телом моего отца! - ответил Санчо.

- Значит, есть еще что-то? - спросил Дон Кихот.

- Остается еще содрать кожу с хвоста, - ответил Санчо. - То, что я до сих пор сказал, было лишь сладкий торт и пряники; а если ваша милость желает знать все относительно злословья, возводимого на вас, я тотчас приведу к вам сюда человека, который расскажет вам обо всем, не пропустив ни на полушку, а именно: сегодня ночью приехал сын Бартоломео Карраско, учившийся в Саламанке, теперь он бакалавр, и, когда я пришел к нему, чтобы его приветствовать, он мне сказал, что история вашей милости уже вышла из печати и озаглавлена "Остроумно-изобретательный идальго Дон Кихот Ааманчский"; и говорит он, там упомянули и обо мне под моим настоящим именем Санчо Панса, а также и о сеньоре Дульсинее и о других вещах, происходивших у нас с вами наедине, так что я перекрестился от изумления, каким образом написавший историю мог все то узнать, что он написал.

- Уверяю тебя, Санчо, - сказал Дон Кихот, - что автор нашей истории, должно быть, какой-нибудь мудрый волшебник, потому что от таких ничего не может быть скрытым из того, что они захотят написать.

- Но как же, - возразил Санчо,- может он быть мудрым и волшебником, если, судя по словам бакалавра Сансона Карраско (так зовут того, о котором я только что говорил), имя автора нашей истории - Сид Амет Беренхена {Санчо говорит berengena вместо бен-Енхели, а бережена - огородное растение демянка, или бадиджан, которое в изобилии растет на юге Испании.}.

- Это мавританское имя, - сказал Дон Кихот.

- Должно быть, что так, - ответил Санчо, - потому что я слышал, будто мавры большие охотники до беренхенас.

- Ты, должно быть, Санчо, - сказал Дон Кихот, - ошибаешься насчет прозвища этого Сида {Сид в переводе с арабского значит "сеньор".}.

- Очень может быть, - ответил Санчо. - Но если вашей милости угодно, чтобы я привел сюда бакалавра, то я слетаю за ним.

- Этим доставишь мне большое удовольствие, друг, - сказал Дон Кихот,- так как то, что ты сообщил мне, взволновало меня, и я не смогу взять куска в рот, который пошел мне бы впрок, пока не узнаю, в чем дело.

- В таком случае я иду за бакалавром и приведу его, - сказал Санчо; и, оставив своего господина, он пошел разыскиватьбакалавра, с которым вскоре затем и вернулся, и у них втроем произошел очень забавный разговор.