Часть вторая. Глава I. О том, что произошло у священника и цирюльника с Дон Кихотом по поводу его болезни

Cид Амет бен-Енхели во второй части этой истории и третьем выезде Дон Кихота рассказывает, что священник и цирюльник не виделись с ним почти месяц, чтобы не возобновлять и не оживлять в его памяти недавних событий. Тем не менее они часто навещали племянницу и ключницу его, поручая им как можно заботливее ухаживать за рыцарем и давать ему пищу, подкрепляющую и хорошо влияющую на сердце и на мозг, откуда - если зрело судить - и проистекало все его несчастие. Обе женщины заявили, что они это делали и будут делать с величайшей охотой и заботливостью, так как замечают, что их сеньор по временам выказывает признаки того, что приходит в здравый ум. Известие это доставило тем двум большое удовольствие, потому что им казалось, что они хорошо поступили, привезя его очарованным в повозке, запряженной волами, как рассказано в последней главе первой части этой столь же значительной, как и точной истории. Поэтому они решили навестить его и удостовериться, действительно ли ему лучше, хотя и считали это едва ли возможным, и условились не касаться ни с какой стороны странствующего рыцарства, чтобы избежать опасности разбередить раны, едва только начавшие затягиваться.

Наконец они зашли к нему и застали его сидящего на постели, одетого в камзол из зеленой байки, с красной толедской шапочкой на голове, до того худого и сморщенного, что он казался настоящей мумией.

Встретил он их очень любезно и на вопрос о его здоровье дал отчет о нем и о себе очень умно и в самых изысканных выражениях. Во время разговора они коснулись и так называемых государственных вопросов и разных способов правления, уничтожая такое-то злоупотребление, исправляя другое, преобразуя один обычай, изменяя другой; и каждый из них трех являл из себя нового законодателя, современного Ликурга или только что вновь испеченного Солона. Они так преобразовали весь общественный строй, что, казалось, отдали его в кузницу, откуда и получили в совершенно новом виде. Дон Кихот говорил столь рассудительно и здраво обо всех предметах, о которых шла речь, что оба экзаменатора убедились, вне всякого сомнения, в том, что он здоров и в полном уме. При разговоре присутствовали ключница и племянница, которые не могли достаточно возблагодарить Бога, видя своего господина снова таким здравомыслящим. А священник, отступив от прежнего намерения не касаться предметов рыцарства, захотел основательно проверить, действительно ли исцеление Дон Кихота или только кажущееся. Итак, переходя от предмета к предмету, он стал рассказывать несколько новостей, дошедших из столицы, и между прочим сказал, что утверждают, будто турок наступает с сильнейшим флотом, но и его намерение неизвестно, и где, собственно, разразится столь тяжкая гроза; а ввиду этого опасения, которое почти ежегодно принуждает нас браться за оружие, все христианство в тревоге, и Его Величество озаботилось приказать принять меры для обороны берегов Неаполя, Сицилии и острова Мальты {С середины XVI до середины XVII в. морское могущество турок было очень значительно, и их умыслы нападения на берега Испании и Италии составляли постоянный предмет опасения и разговоров в упомянутых странах.}. На это Дон Кихот ответил:

- Его Величество поступил, как должен поступать всякий предусмотрительный воин, заблаговременно позаботившись об обороне своих владений, чтобы неприятель не застал его врасплох.

Едва священник услышал эти слова, как он сказал про себя: "Да защитит тебя Господь, бедный Дон Кихот, мне кажется, ты низвергаешься с вершины своего безумия в глубокую бездну своей простоватости". Но цирюльник, которому пришла в голову та же мысль, как и священнику, спросил Дон Кихота, в чем же заключается мера, применение которой он считал бы столь полезной, и не придется ли, может быть, внести и ее в список того множества неуместных предложений, которые обыкновенно доводятся до государей.

- Мое предложение, сеньор брадобрей, - сказал Дон Кихот, - вовсе не неуместное, а даже очень уместное.

- Я не о нем говорил, - возразил цирюльник, - но только опыт показал, что все или большинство предложений, делаемых Его Величеству, или неисполнимы, или нелепы, или принесли бы вред королю и королевству.

- Но мое предложение, - ответил Дон Кихот, - не только не неисполнимо, и не нелепо, а самое легкоисполнимое, самое подходящее, удобное и простое, которое может лишь прийти на ум изобретателю проектов.

- Вы медлите сообщить его нам, сеньор Дон Кихот, - сказал священник.

- Я бы не желал сообщать его здесь теперь, - ответил Дон Кихот, - чтобы завтра утром оно дошло до ушей членов королевского совета, и другой бы воспользовался признательностью и наградой за мои старания.

- Что касается меня, - сказал цирюльник, - даю вам слово здесь и перед лицом Божьим, что все, о чем бы вы ни сообщили нам, ни король, ни Рокс {Ni Rey ni Roque - общеупотребительное испанское выражение.} и ни единый смертный не услышат ни слова,- клятва, которой я научился из романса о священнике, в предисловии предостерегающем короля против вора, похитившего у него сто дублонов и мула-иноходца.

- Не знаю этих историй, - сказал Дон Кихот, - но знаю, что клятва хороша, так как я уверен, что сеньор цирюльник - человек честный.

- Хотя бы он и не был им, - сказал священник, - он будет молчать, как немой, под страхом подвергнуться наказанию, к какому бы ни приговорил его суд.

- А кто поручится мне за вас, сеньор священник? - спросил Дон Кихот.

- Мой сан, - ответил священник,- обязывающий меня хранить тайну.

- Клянусь, - сказал тогда Дон Кихот, - что же лучшее мог бы сделать Его Величество, как не объявить через глашатая приказание всем странствующим рыцарям, скитающимся по Испании, собраться в назначенный день в столице, и если бы даже их явилось туда не более полдюжины, в числе их мог бы найтись такой рыцарь, что одного его было бы достаточно для уничтожения всего могущества турок. Будьте внимательны, ваши милости, и следите за моим объяснением. Разве быть может новость - для одиноко странствующего рыцаря уничтожить армию в двести тысяч человек, словно у всех у них вместе взятых одна лишь голова или они сделаны из марципана? А если нет, скажите мне, сколько историй наполнено подобными чудесами? Если б теперь были живы (в недобрый час для меня, - я не хочу сказать для кого-либо другого) знаменитый Белианис или еще который-нибудь из бесчисленных потомков Амадиса Галльского, если, говорю я, кто-нибудь из них был бы жив теперь и выступил бы против турок, клянусь честью, я не желал бы быть на месте этих последних. Но Бог не покинет своего народа и пошлет ему рыцаря, если не столь доблестного, как прежние странствующие рыцари, то, по крайней мере, не уступающего им в мужестве; Бог слышит меня, и больше я ничего не скажу.

- Ах! - воскликнула тут племянница. - Пусть убьют меня, если мой сеньор не желает снова сделаться странствующим рыцарем!

На это Дон Кихот ответил:

- Странствующим рыцарем я и умру, и пусть турок высаживается, где хочет, когда пожелает и в каком количестве может, а я еще раз повторяю: Бог меня слышит!

На это цирюльник сказал:

- Умоляю вас, ваши милости, позвольте мне сообщить вам маленькую историю, случившуюся в Севилье и как нельзя лучше подходящую сюда, отчего мне и хотелось бы рассказать ее вам.

Дон Кихот дал просимое разрешение, а священник и все остальные стали внимательно слушать. Цирюльник начал так:

- В доме умалишенных в Севилье находился человек, родственники которого засадили его туда, потому что он лишился рассудка. Имел он ученую степень по церковному праву, полученную им в Осуне, но если б он получил ее и в Саламанке, он, как думают многие, все также сошел бы с ума. Этот человек с ученою степенью, просидев несколько лет в доме умалишенных, вообразил, что он выздоровел и теперь в полном своем рассудке, и, вообразив это, он написал архиепископу, умоляя его самым убедительным образом спасти его из столь бедственного положения, в котором он находится, так как Бог в милосердии Своем вернул ему утраченный им разум, но родственники, желая воспользоваться его частью состояния, продолжают держать его в доме умалишенных и хотели бы, чтобы он вопреки истине оставался сумасшедшим до конца жизни. Архиепископ, убежденный полученными от него многими, хорошо составленными и весьма рассудительными письмами, приказал одному из своих капелланов узнать у директора дома умалишенных, правда ли то, что пишет ему лисенсиат, а также и самому поговорить с сумасшедшим и если он увидит, что тот в здравом уме, увести его оттуда и выпустить на свободу. Капеллан отправился в дом умалишенных, но тут директор сказал ему, что человек тот еще болен и хотя он часто говорит очень умно, а в конце концов у него прорываются такие нелепости, что они намного перевешивают его умные речи, и капеллану легко будет самому удостовериться в этом, если он поговорит с больным. Капеллан решил так и сделать; его провели к умалишенному, и он проговорил с ним больше часу, и за все это время тот не сказал ни одного безрассудного или нелепого слова; напротив того, он говорил так умно, что капеллан не мог не поверить в полное выздоровление бывшего сумасшедшего. Между прочим, тот сказал ему, что директор - его враг, так как он не желает лишиться подарков, которые ему дают родственники больного за то, чтобы он выдавал его за сумасшедшего со светлыми промежутками; самое худшее в его несчастии то, что у него большое состояние и, желая воспользоваться им, его враги клевещут на него и отрицают милость, оказанную ему Господом Богом, обратившим его вновь из животного в человека. Словом, он так говорил, что возбудил подозрение против директора, выставил своих родственников алчными и бесчеловечными людьми, а себя - таким рассудительным, что капеллан решил взять его с собой, чтоб архиепископ видел его и самолично вник, где в этом деле правда. С таким хорошим намерением добрый капеллан просил директора велеть принести одежду, в которой лисенсиат был привезен в сумасшедший дом. Директор еще раз предупредил капеллана, чтобы он подумал о том, что хочет делать, так как, вне всякого сомнения, лисенсиат все еще сумасшедший. Но его предостережения и советы не привели ни к чему, и директор должен был повиноваться, узнав, что таково приказание архиепископа. Лисенсиата одели в прежнее, еще новое и приличное платье, и, лишь только он увидел, что одет, как здоровый человек, и с него сняли платье сумасшедшего, он стал просить капеллана оказать ему такое благодеяние и позволить идти проститься с его умалишенными товарищами. Капеллан ответил, что желает сопровождать его и посмотреть на больных, находящихся в доме. И действительно, они поднялись наверх, а с ними и некоторые из присутствовавших, и когда лисенсиат подошел к клетке, в которой находился буйный помешанный - хотя тот в то время как раз был тих и спокоен,- он сказал ему:

- Брат мой, подумайте, не имеете ли что поручить мне, так как я ухожу домой, оттого что Богу по бесконечной его доброте и милосердию угодно было, хотя я этого и не заслуживаю, вернуть мне мой разум. Теперь я здоров и в полном уме, так как для Бога нет ничего невозможного. Возлагайте великую надежду и упование на Него, потому что раз Он мне вернул здравый рассудок, то вернет его и вам, если вы будете уповать на Него. Я позабочусь прислать вам каких-нибудь лакомств поесть, и вы непременно ешьте их, так как вам надо знать, что я, как человек, прошедший через то же самое, уверен, что все наши безумия происходят оттого, что у нас желудок пуст, а в мозгу ветер. Крепитесь, крепитесь, потому что малодушие в несчастиях расшатывает здоровье и ускоряет смерть.

Всю эту речь лисенсиата слышал другой сумасшедший, тоже в клетке, напротив буйного. Приподнявшись со старой камышовой циновки, на которой он лежал, как есть голый, он, громко крикнув, спросил, кто это уходит, выздоровев и в полном уме.

Лисенсиат ответил:

- Я, брат, я ухожу: мне больше нет надобности оставаться здесь, за что я бесконечно благодарен небу, оказавшему мне столь великую милость.

- Подумайте о том, что вы говорите, лисенсиат; и пусть не обманывает вас дьявол, - возразил сумасшедший. - Дайте отдых ногам и оставайтесь спокойненько здесь, в вашем доме, чем и сбережете себе обратное путешествие.

- Я знаю, что я здоров,- ответил лисенсиат, - и мне не придется возвращаться к прежним стоянкам.

- Вы-то здоровы? - воскликнул сумасшедший. - Хорошо, пусть будет так! Идите себе с богом, но клянусь Юпитером, чью власть я олицетворяю на земле, что за тот один грех, который совершает сегодня Севилья, выпуская вас из этого дома и считая вас здоровым, я обрушусь на нее такой карой, память о которой не забудется во все века веков, аминь. Неужели ты, негодный лисенсиатишка, не знаешь, что в моей власти это сделать, так как повторяю, я - Юпитер-громовержец и держу в своих руках молниеносные снаряды, которыми я могу и привык угрожать миру и разрушать его. Но я только одним желаю наказать этот невежественный город, а именно: я не дам дождя ни ему, ни всей его области и окрестности в течение целых трех лет, считая со дня и минуты, когда я произношу эту угрозу. Ты свободен? Ты здоров? Ты в полном уме, а я сумасшедший? Я больной? Я связан? Скорей повешусь, но не дам идти дождю!

Крик и слова сумасшедшего привлекли внимание присутствовавших, и лисенсиат, обращаясь к капеллану и взяв его за руки, сказал:

- Не огорчайтесь, сеньор мой, и не обращайте внимания на то, что говорит этот сумасшедший, потому что, если он Юпитер и не желает дать дождя, я - Нептун, отец и бог вод, и пошлю дождь всякий раз, как мне это вздумается и покажется нужным.

На это капеллан ответил:

- Тем не менее, сеньор Нептун, было бы нехорошо раздражать сеньора Юпитера. Пусть ваша милость остается лучше дома, а в другой раз, когда нам будет удобнее и свободнее, мы приедем сюда за вашей милостью.

Директор и присутствовавшие рассмеялись, и смех их несколько смутил капеллана. Лисенсиата раздели, он остался в доме умалишенных, и рассказу конец.

- Так вот та история, сеньор цирюльник, - сказал Дон Кихот, - которая так кстати подходила к случаю, что вы не могли не рассказать ее? Ах, сеньор брадобрей, сеньор брадобрей! До чего слеп тот, кто ничего не видит через сито? И неужели вы, ваша милость, не знаете, что всякое сравнение ума с умом, мужества с мужеством, красоты с красотой, происхождения с происхождением всегда и неуместны и ненавистны. Сеньор цирюльник, я не Нептун, бог вод; я и не выдаю себя за умного человека, не будучи им, а только стараюсь убедить мир, в каком он находится заблуждении, не стремясь воскресить то счастливейшее время, когда процветал в нем орден странствующего рыцарства. Но развращенный наш век не заслуживает того, чтоб наслаждаться столь великим благом, каким наслаждались те времена, когда странствующие рыцари брали на себя и возлагали на свои плечи защиту королевств, покровительство девушкам, помощь сиротам и несовершеннолетним, кару заносчивым и награждение униженных. Большинство теперешних рыцарей предпочитает звону кольчуги и оружия шелест парчи и других дорогих шелковых тканей, в которые они одеваются. Нет теперь такого рыцаря, который спал бы, вооруженный с ног до головы, в открытом поле, подвергаясь всей суровости непогоды; нет рыцаря, который, не вынимая ног из стремян, опираясь на копье, только лишь, как говорится, вздремнул бы минутку, в чем прежде и состоял весь отдых странствующих рыцарей. Нет и такого, который, выйдя из лесу, углубился бы в горы, а спустившись оттуда, бродя по безлюдному и пустынному берегу моря, там, где оно почти всегда бурное, всегда волнующееся, увидав на берегу маленький челнок без весел, мачты, паруса и каких бы то ни было снастей, вскочил бы в него, с сердцем, полным отваги, вверяя себя неумолимым волнам глубокого моря, то подбрасывающим его к небесам, то низвергающим его в бездну, и, встретив грудью неодолимый шквал, когда менее всего можно было ждать этого, очутился бы за три тысячи и более миль от того места, откуда он отплыл, и, когда он выскочил здесь на берег далекой и неведомой страны, с ним приключились бы события, достойные быть занесенными не только на пергамент, но и на бронзу. Теперь лень торжествует над прилежанием, праздность - над трудом, порок - над добродетелью, заносчивость - над доблестью, военная теоретика - над военной практикой, и лишь только в золотой век и среди странствующих рыцарей все это жило и процветало. А если не так, скажите, был ли кто добродетельнее и доблестнее знаменитого Амадиса Галльского? Был ли кто умнее Палмерина Английского? Привлекательнее и расторопнее Тиранта Белого? Благороднее Лизуарта Греческого? Кто больше рубился мечом и принимал ударов меча, как не дон Белианис? Кто был отважнее Периона Галльского или кто шел смелее навстречу опасностям, чем Феликсмарт де Иркания? Кто был искреннее Эспландиана? Или более стремителен, чем Сиронхилио Фракийский, более храбр, чем Родоманте, более мудр, чем король Собрино, более удалой, чем Рейнальдос; кто был столь непобедим, как Ролдан, более великодушен и учтив, чем Руджиеро, от которого происходят нынешние Феррарские герцоги, как это утверждает Турпин в своей "Космографии"? Все эти рыцари и многие другие, которых я мог бы еще назвать, были, сеньор священник, странствующими рыцарями и славой и блеском рыцарства. Такими или подобными им желал бы я, чтобы были и те, которых я предлагал в своем проекте и, если б они нашлись, Его Величеству была бы оказана великая услуга, он был бы избавлен от больших трат, а турку пришлось бы рвать себе бороду. И вместе с тем я желаю остаться у себя дома, потому что капеллан не берет меня с собой, и если Юпитер, как сказал цирюльник, не пошлет дождя, я здесь, и пошлю его, когда мне вздумается. Говорю это, чтоб сеньор цирюльничий таз знал, что я его понял.

- Поистине, сеньор Дон Кихот,- сказал цирюльник, - я это говорил вовсе не с такой целью. Намерение мое, как свят бог, было хорошее, и вашей милости незачем сердиться на меня.

- Сержусь ли я или нет, - ответил Дон Кихот, - я сам знаю.

На это священник сказал:

- Хотя до сих пор я не говорил почти ни слова, но очень желал бы разъяснить сомнение, которое гложет и гнетет мою совесть и возникло из только что сказанного Дон Кихотом.

- На многое другое еще более важное, - ответил Дон Кихот, - сеньор священник имеет разрешение; итак, он может высказать свое сомнение, потому что неприятно иметь совесть, отягощенную сомнением.

- Пользуясь этим соизволением,- ответил священник, - скажу, в чем мое сомнение: я никоим образом не могу уверить себя, чтобы вся толпа странствующих рыцарей, о которых вы, ваша милость, сеньор Дон Кихот, упоминали, действительно бы существовала на свете и чтобы они были людьми из плоти и костей. Я скорее думаю, что все это лишь вымысел, басни и ложь, - сновиденья, рассказанные едва проснувшимися людьми, или, точнее говоря, наполовину дремлющими.

- Это еще другое заблуждение, - ответил Дон Кихот, - в которое впадали многие, не верующие, что такие рыцари существовали в мире, и уже часто с разными людьми и при разных обстоятельствах я старался вывести на свет истины это почти всеобщее заблуждение. Но иногда я не достигал своей цели, а в другие разы достигал, опираясь всегда на рамена правды, а правда эта столь достоверная, что я мог бы сказать, что видел собственными своими глазами Амадиса Галльского: это был человек высокого роста, с белым лицом, обрамленным красивой, хотя и черной бородой, с выражением полунежным, полусуровым; на слова он был скуп, рассердить его было нелегко, а рассердившись, он быстро успокаивался. Подобно тому, как я описал Амадиса, я мог бы, мне кажется, обрисовать и изобразить всех странствующих рыцарей, о которых говорится в историях всего мира, так как вследствие суждения моего, что они были именно такими, как о них сообщается в историях, и, основываясь на подвигах, ими совершенных, на характере, обнаруженном ими, из всех этих данных можно, правильно философствуя, вывести, какие у них были черты и какой цвет лица и рост.

- Как велик, по мнению вашей милости, сеньор мой Дон Кихот, был великан Моргайте? - спросил цирюльник.

- Что касается великанов, - ответил Дон Кихот, - относительно того, существовали ли они, мнения расходятся, но Священное Писание, которое не может уклониться от истины ни на атом, свидетельствует о том, что они существовали, рассказывая нам историю этого громадного филистимлянина Голиафа, имевшего семь с половиной локтей высоты, что уже представляет собой непомерный рост. Также и на острове Сицилия были найдены столь большие берцовые и плечевые кости, что, несомненно, обладавшие ими должны были быть великанами, высокими, как башни; геометрия ставит это вне сомнения. Но тем не менее я не могу с уверенностью сказать, какого роста был Морганте, хотя представляю себе, что он не был чрезмерно велик; а думать это заставляет меня то обстоятельство, что в истории, в которой особенно подробно излагаются его поступки, говорится, будто он часто спал под кровлей. Если же он находил дома, в которых мог помещаться, из этого следует, что его рост не был непомерным.

- Совершенно верно, - сказал священник, забавлявшийся, слушая величайшие нелепости, которые говорил Дон Кихот, и спросил его, какими представляет он себе лица Рейнальдоса де Монтальбан, дона Ролдана и остальных двенадцати пэров Франции, так как они все были странствующими рыцарями.

- О Рейнальдосе, - ответил Дон Кихот, - я решусь сказать, что лицо у него было широкое, очень красное; глаза беспокойные, немного навыкате, он был вспыльчив и раздражителен до крайности и дружил с ворами и бродягами. Что же касается Рольдано, Ротоландо, или Ролдана (так как в историях он называется всеми этими именами), я думаю и уверен, что он был среднего роста, широкоплечий, с немного кривыми ногами, со смуглым лицом, рыжей бородой и волосами по всему телу, с грозным взглядом и отрывистой речью, но очень учтивый и благовоспитанный.

- Если Ролдан не был более привлекателен, чем вы его описали, - сказал священник, - неудивительно, что такая красавица, как сеньора Анхелика, бросила и отвергла его, увлеченная пылкостью, живостью и изяществом, какими, должно быть, обладал молодой мавр с только что выступившим пушком на лице, которому она отдалась; и она выказала свой ум, влюбившись в нежного Медора, а не в сурового Ролдана.

- Эта Анхелика, сеньор священник, - ответил Дон Кихот, - была молодая девушка, довольно легкомысленная, ветреная и достаточно своенравная, наполнившая мир столько же молвой о проказах своих, как и о своей красоте. Она пренебрегла тысячей сеньоров - тысячей храбрых и тысячей мудрых - и удовольствовалась лишь безбородым пажом, не имевшим ни состояния, ни имени, кроме известности, которую доставила ему благодарность и верность в дружбе {Речь идет о поисках Медором тела его друга Дардинела, во время которых он сам был ранен, и его сочли убитым, пока старания Анхелики не вернули его к жизни.}. Великий певец ее красоты, знаменитый Ариосто, не дерзая или не желая воспеть случившееся с этой сеньорой после низкого ее поступка (должно быть, это были не слишком-то целомудренные вещи), так и оставляет ее, говоря:

Как ей достался скипетр Катая,

Споет получше лира пусть иная.

И, без сомнения, это было словно пророчество, потому что поэты называются также vates, что означает прорицатели. Истина эта ясно видна из того, что впоследствии один знаменитый андалузский поэт оплакал и воспел слезы Анхелики, а другой знаменитый и единственный кастильский поэт воспел ее красоту {Андалузский поэт, о котором идет речь, был Бараоно де Сото, написавший "Las lagrimas de Angelica" а кастильский поэт - Лопе де Бега, написавший "La Hermosura de Angelica", появившуюся в 1604 г.}.

- Скажите мне, сеньор Дон Кихот, - вмешался тогда цирюльник, - не было ли среди стольких восхвалявших ее какого-либо поэта, написавшего сатиру против этой сеньоры Анхелики?

- Я уверен, - ответил Дон Кихот,- что если бы Сакрипанте или Ролдан были поэтами, они бы уж хорошенько намылили голову девушке, потому что поэтам свойственно и врожденно мстить сатирами или эпиграммами дамам своим с вымышленными или измененными именами, словом, тем, которых они избрали повелительницами своих дум, если они отвергли их или пренебрегли ими, - месть, конечно, недостойная великодушного сердца. Но до сих пор до моего сведения не дошло ни одного стиха, обесславливающего сеньору Анхелику, которая внесла в мир столько смятения и смут.

- Это чудо, - сказал священник.

Но тут как раз они услышали, что ключница и племянница, еще раньше удалившиеся и не участвовавшие в разговоре, громко кричат на дворе, и все бросились на шум.