Часть вторая. Глава LIX. где рассказывается необычайное происшествие, которое случилось с Дон Кихотом и может быть сочтено за приключение

От пыли и утомления, вынесенных Санчо и Дон Кихотом из неучтивого обращения с ними быков, избавил их светлый и прозрачный ручей, который они нашли в тенистой чаще деревьев. Здесь, на берегу его, отпустив пастись на свободе, без узды и недоуздка, Серого и Росинанта, сели оба, истоптанные быками, - господин и слуга. Санчо прибег к кладовой своих дорожных сумок и вынул оттуда то, что он имел обыкновение называть своим кормом {Condumio - старинное деревенское выражение; по объяснению Коваррубиаса, то, что едят с хлебом, чаще всего вареное мясо, но также яйца, виноград, рыба и т. д.}. Он выполоскал себе рот, а Дон Кихот вымыл лицо, и когда они освежились таким образом, в них снова укрепился изнуренный их дух. Дон Кихот не ел единственно от огорчения, а Санчо не осмеливался дотронуться до лежащих перед ним яств единственно из вежливости, ожидая, чтобы господин его первый отведал от них {Hacer la salva - т. е. "отведать первый кусок пищи"; это в домах принцев и вельмож лежало на обязанности maestresala для удостоверения господ, что нет яда в блюдах.}. Но видя, что, углубленный в свои размышления, рыцарь забыл поднести хлеб ко рту, Санчо не сказал ни слова, а, отбросив все правила благовоспитанности, принялся набивать себе желудок хлебом и сыром, лежавшими перед ним.

- Ешь, Санчо, друг, - сказал Дон Кихот, - поддерживай свою жизнь; она для тебя имеет больше ценности, чем моя для меня; и предоставь мне умереть под тяжестью моих мыслей и под ударами моих несчастий. Я, Санчо, родился, чтобы жить, умирая, а ты - чтобы умереть, наедаясь. И чтобы ты видел, что я говорю тебе правду, взгляни на меня пропечатанного в книгах, славного своим оружием, учтивого в своих поступках, уважаемого принцами, возбуждающего любовь в девушках; и в конце концов, когда я ждал пальм, триумфов и венков, заслуженных и приобретенных моими доблестными подвигами, я увидел себя сегодня утром истоптанным, смятым и измолотым ногами скверных и грязных животных. Эта мысль притупляет мои зубы, ослабляет челюсти, вызывает онемелость в руках и окончательно отнимает у меня всякую охоту есть; так что я думаю уморить себя голодом: из всех смертей самая жестокая - смерть.

- Таким образом, - сказал Санчо, не переставая торопливо жевать, - милость ваша не одобрит пословицы, гласящей: "Пусть жизнь Марты изжита, да умрет она сыта". Я, по крайней мере, и не думаю убивать себя сам, напротив, хочу поступать, как башмачник, который вытягивает зубами кожу до тех пор, пока не дотянет ее туда, куда хочет. Я буду, питая себя, дотягивать жизнь мою, пока она не дойдет до конца, предназначенного ей небом. Знайте, сеньор, что нет большего безумия, как впадать в отчаяние, подобно тому как это делает ваша милость; уж поверьте мне, покушайте и лягте немного поспать на зеленом матрасе этих трав; а проснувшись, вы увидите, что почувствуете некоторое облегчение.

Дон Кихот так и сделал, потому что ему казалось, что Санчо рассуждает скорее как философ, чем как безумец, и он сказал ему:

- Если ты, о Санчо, желаешь сделать для меня то, что я сейчас тебе скажу, облегчение мое будет еще вернее и мое огорчение уменьшится, а именно: пока я буду спать, послушавшись твоих советов, ты отойди немного отсюда в сторону и, обнажив свое тело, нанеси себе поводьями Росинанта триста или четыреста ударов в счет тех трех тысяч с лишком, которые ты должен нанести себе для снятия чар с Дульсинеи; так как не может не возбудить жалость то, что эта бедная сеньора остается очарованной из-за твоей беззаботности и небрежности.

- На это можно бы многое ответить, - заявил Санчо, - давайте ляжем теперь оба спать, а там пусть скажет Бог, что будет {Общеупотребительное испанское выражение, равнозначащее: "бог знает что случится" или "видно будет, что бог даст".}. Знайте, милость ваша, что нанести себе хладнокровно удары плетью - вещь жестокая, и тем более еще если эти удары падают на тело, плохо упитанное и того хуже вскормленное. Пусть потерпит сеньора моя Дульсинея, и когда она менее всего будет ждать этого, она увидит меня изрешеченного ударами; и пока не умрешь, продолжаешь жить, - я хочу сказать, что я все еще обладаю жизнью вместе с желанием исполнить то, что я обещал.

Дон Кихот поблагодарил его за это и поел немного, а Санчо много; и оба они легли спать, предоставив двум верным товарищам и друзьям, Росинанту и Серому, в полную их волю и без всякого стеснения пастись на густой траве, которой изобиловал этот дуг. Они проснулись довольно поздно, снова сели верхом и продолжали путь свой, торопясь доехать до постоялого двора, который виднелся на расстоянии около мили оттуда. Я говорю, что это был постоялый двор, потому что Дон Кихот так назвал его, противно своему обыкновению называть все постоялые дворы замками. Приехав туда, они спросили хозяина, есть ли у него помещение {Si haiposada - это первый необходимый вопрос, с которым приходится обращаться к хозяину venta (постоялого двора), так как помещений немного. Что касается еды, то обыкновенно путешественники привозят ее с собой.}. Ответ был: да есть, со всеми удобствами и хорошим столом, какой они могли бы найти в Сарагосе. Они спешились, и Санчо снес свою кладовую съестных припасов в комнату, ключ от которой хозяин отдал ему. Санчо отвел животных в конюшню, задал им корм и пошел посмотреть, какие Дон Кихот, сидевший на скамейке, даст приказания, вознося при этом особенную благодарность небу за то, что господину его постоялый этот двор не показался замком. Подоспело время ужина; они отправились к себе в комнату. Санчо спросил хозяина двора, что он может дать им поесть. Хозяин ответил: пусть будет мерилом этого их желание, пусть они спрашивают все, чего захотят, так как этот постоялый двор снабжен вдоволь и дичью, и домашней птицей, и морской рыбой.

- Не нужно так много, - ответил Санчо, - пары жареных цыплят с нас довольно, потому что мой господин неженка и ест мало, да и я не слишком большой обжора.

Хозяин ответил, что у него нет цыплят, так как коршуны их истребили.

- Пусть тогда, - сказал Санчо,- сеньор хозяин прикажет зажарить курицу, только помоложе.

- Курицу, отец мой? - ответил хозяин. - Право, право, вчера я послал в город продать более пятидесяти кур; но, за исключением кур, закажите, милость ваша, все что угодно.

- В таком случае, - сказал Санчо,- у вас, конечно, найдется телятина или козлятина?

- Как раз теперь ни того, ни другого, - ответил хозяин, - у нас нет, потому что все вышло; на следующей же неделе будем иметь ее, и в изобилии.

- Легче нам от этого теперь, что ли? - возразил Санчо. - Готов биться о заклад, что все эти недостатки будут восполнены обилием имеющихся у вас свиного сала и яиц.

- Клянусь Богом, - ответил хозяин, - гость мой обладает самым милым хладнокровием. Я ему говорю, что у меня нет ни молодок, ни кур, а он хочет, чтобы у меня были яйца. Обсудим, если желаете, другие деликатесы, но перестаньте требовать от меня кур.

- Клянусь телом моим, - сказал Санчо, - решим же что-нибудь. Скажите мне, наконец, что у вас есть, и бросимте эти рассуждения.

- Сеньор гость, - сказал хозяин двора, - то, что действительно есть у меня,- это пара коровьих копыт, похожих на телячьи ножки, или пара телячьих ножек, похожих на коровьи копыта. Они сварены с горохом и приправлены луком и свиным салом; и как раз в настоящее время говорят: "Съешьменя, съешь меня".

- С этой минуты я считаю их своими, - сказал Санчо, - и пусть никто не дотронется до них, и я заплачу за них лучше, чем кто-либо другой, потому что для меня это самая что ни на есть вкусная вещь, и мне все равно, коровьи ли это копыта или же телячьи ножки.

- Никто не дотронется до них,- сказал хозяин двора, - потому что другие проезжие, остановившиеся у меня, такие знатные люди, что везут с собой повара, дворецкого и кладовую со съестными припасами.

- Если дело идет о знатности,- сказал Санчо, - нет никого более знатного, чем мой господин; но занимаемая им должность не позволяет ему иметь при себе ни кладовых, ни буфетов. Мы с ним возьмем да растянемся среди луга и наедаемся досыта желудями или кизилом.

Вот разговор, который Санчо имел с хозяином постоялого двора; но дальше он не пожелал ему отвечать, потому что тот уже спрашивал его, что за должность или занятия были у его господина.

Час ужина настал, Дон Кихот пошел к себе в комнату, хозяин принес им варево, как оно было, и рыцарь поудобнее уселся кушать. В другой комнате, рядом с той, в которой находился Дон Кихот, отделенной от нее лишь тонкой перегородкой, Дон Кихот услышал, что кто-то сказал:

- Заклинаю вас жизнью вашей, милость ваша сеньор дон Херонимо, пока нам принесут ужин, прочтите еще одну главу из второй части "Дон Кихота Ламанчского" {Речь идет о подложной второй части "Дон Кихота", сочинение Авельянеды, напечатанной в 1614 г. в Таррагоне.}.

Едва Дон Кихот услышал, что произнесли его имя, как он вскочил на ноги и стал с изощренным вниманием прислушиваться к тому, что говорили о нем; и он услышал, что дон Херонимо, к которому обратились, ответил:

- Зачем вы, милость ваша дон Хуан, хотите, чтобы мы читали эти нелепости? Тому, кто прочел первую часть истории "Дон Кихота Ламанчского", не может доставить удовольствие читать эту вторую ее часть.

- Тем не менее, - ответил дон Хуан, - хорошо было бы прочесть ее, так как нет той плохой книги, в которой не нашлось бы чего-нибудь хорошего. Что мне больше всего не нравится в ней, это то, что здесь Дон Кихот изображен уже разлюбившим Дульсинею Тобосскую.

Услыхав это, Дон Кихот, исполненный негодования и гнева, возвысил голос, говоря:

- Кто бы ни сказал, что Дон Кихот Ламанчский забыл или может забыть Дульсинею Тобосскую, я докажу ему равным оружием, что он очень далек от истины; потому что несравненная Дульсинея Тобосская не может быть забытой и в сердце Дон Кихота нет места забвению. Его девиз - постоянство, и его призвание - нежно и по доброй своей воле хранить его.

- Кто тот, что отвечает нам? - спросили из другой комнаты.

- Кто же это может быть, - заявил Санчо, - как не сам Дон Кихот Ламанчский, который постоит за все, что сказал, а также и за то, что скажет, потому что хорошего плательщика не тревожит внесенный им залог.

Едва Санчо договорил эти слова, как дверь в комнату отворилась и вошли два кабальероса - такими они казались, - и один из них, бросившись на шею к Дон Кихоту, сказал ему:

- Ни внешность ваша не противоречит вашему имени, ни ваше имя не находится в противоречии с вашей внешностью. Не подлежит сомнению, что вы, сеньор, истинный Дон Кихот Ламанчский, магнит и утренняя звезда странствующего рыцарства, вопреки и назло тому, кто желал завладеть вашим именем и уничтожить ваши подвиги, как это сделал автор книги, которую я здесь передаю вам. - И он вложил ему в руки книгу, бывшую в руках у его товарища, а Дон Кихот взял ее и, не говоря ни слова, начал перелистывать. Несколько спустя он вернул книгу, говоря:

- В том немногом, что я видел, я нашел у этого автора три вещи, заслуживающие порицания. Первая - несколько слов, которые я прочел в предисловии {Нет сомнения, это те слова Авельянеда, - упрекавшего Сервантеса в том, что он старый и однорукий, - на которые с таким достоинством Сервантес отвечает в предисловии ко второй части "Дон Кихота".}; вторая - что язык здесь арагонский, так как иногда автор не ставит артиклей {Арагонские писатели действительно имели обыкновение не ставить артиклей (el, la) перед существительными.}; и третья, которая больше всего доказывает его невежество, - это та, что он ошибается и уклоняется от истины в самой существенной вещи истории: он здесь говорит что жена Санчо Пансы, моего оруженосца, называется Мари Гутиеррес, но она так не называется, а зовут ее Тереса Панса {Ясно, что это ирония.}; и кто ошибается в столь существенной вещи, как эта, внушает опасение, что он может ошибаться и во всем остальном в истории.

На это Санчо заявил:

- Нечего сказать, превосходный историк! Хорошо, должно быть, ему известны наши дела, если он Тересу Панса, жену мою, называет Мари Гутиеррес. Возьмите-ка снова книгу, сеньор, и посмотрите, упоминается ли там обо мне и не переменили ли и мое имя.

- Судя по словам вашим, которые я сейчас слышу, друг, - сказал дон Херонимо, - вы, без сомнения, Санчо Панса, оруженосец Дон Кихота.

- Да, я оруженосец его, - ответил Санчо, - и горжусь этим.

- В таком случае, по чести говоря, - ответил кабальеро, - этот новый автор не обходится с вами с той благопристойностию, которая просвечивает во всей вашей особе: он изображает вас обжорой, глупым и нимало не остроумным, совсем непохожим на того Санчо, который описан в первой части истории вашего господина.

- Да простит ему Бог это! - сказал Санчо. - Пусть бы он меня оставил в моем углу, не вспоминая обо мне вовсе, потому что, кто извлекать звуки умеет, пусть извлекает звуки из струн, а святому Петру хорошо и в Риме.

Оба кабальероса просили Дон Кихота перейти к ним в комнату и ужинать с ними, так как они хорошо знают, что на этом постоялом дворе нет ничего подходящего для его особы. Дон Кихот, который всегда был учтив, снизошел к их просьбе и ужинал с ними. Санчо остался с варевом и полной неограниченной властью {Con mero mixto imperio - юридический термин из древнеримского гражданского уложения. Merum mixtum imperium - высшая власть, вверенная монархом судье или должностному лицу. Итак, Санчо вместо его господина была вверена высшая власть над коровьими копытами.}; он сел во главе стола, а с ним и хозяин двора, который не менее Санчо любил свои телячьи ножки и свои коровьи копыта.

Во время ужина, дон Хуан спросил Дон Кихота, какие у него известия о сеньоре Дульсинее Тобосской; не вышла ли она замуж, не родила или не беременна ли; или же, оставшись девственницей, сохраняя целомудрие и доброе свое имя, не забывает о влюбленных помышлениях сеньора Дон Кихота.

На это он ответил:

- Дульсинея осталась девственницей, моя любовь к ней более постоянна, чем когда-либо; наши отношения с ней в прежнем положении, красота ее превращена в уродливую наружность грубой крестьянки.

И тотчас же он подробно рассказал им об очаровании сеньоры Дульсинеи и о том, что произошло в пещере Монтесинос, а также о предписании, данном ему мудрым Мерлином для снятия с нее чар, именно чтобы Санчо себя бичевал. Величайшее наслаждение доставило обоим кабальеросам слушать, как Дон Кихот рассказывал о необычайных событиях его истории, и они были столь же изумлены его нелепостями, как и изящной манерой рассказывать. То он казался им рассудительным человеком, то он ускользал опять в безумие, и они не были в состоянии решить, на какую его поставить степень между здравым умом и сумасшествием. Санчо кончил ужинать и, оставив хозяина пьяного {Dejando hecho equis al ventero. Если человек пьян, говорят фамильярно "hacer equis" - "делать X", потому что ноги его перекрещиваются друг с другом от слабости, делаясь похожими да букву "X".}, вошел в комнату, где находился его господин, и, войдя туда, сказал:

- Пусть меня убьют, сеньоры, если автор той книги, которая у вас здесь, милости ваши, желает, чтобы мы были с ним друзьями {Que по comamos buenas migasjuntos - букв.: "Чтобы мы не ели хорошие крохи вместе".}. И раз он уже называет меня, как ваши милости говорят, обжорой, мне бы хотелось чтобы он не называл меня еще и пьяницей.

- Да, он называет вас и так, - сказал дон Херонимо, - но я не помню, как, собственно, он это делает, хотя знаю, что слова его оскорбительны, и, кроме того, лживы, что ясно видно из физиономии доброго Санчо, стоящего здесь передо мной.

- Поверьте мне, милости ваши,- сказал Санчо, - что Санчо и Дон Кихот этой истории, должно быть, совсем другие, чем изображенные в истории, сочиненной Сидом Аметом бен-Енхели, которые и есть мы: мой господин - доблестный, мудрый и влюбленный, и я - простак, забавник, не обжора и не пьяница.

- И я так думаю, - сказал дон Хуан, - и если бы было возможно, следовало бы издать приказ, чтобы никто не смел писать о делах великого Дон Кихота, исключая первого его автора Сида Амета, подобно тому как Александр приказал, чтобы никто не смел писать портреты его, кроме Апеллеса.

- Пусть кто хочет изображает меня, - сказал Дон Кихот, - но не обезображивает {Игра слов на "retratar" и "maltratar", которую точно нельзя перевести на русский язык.}, так как терпение часто ослабевает, если его слишком обременяют оскорблениями.

- Ни одного, - сказал дон Хуан,- нельзя нанести сеньору Дон Кихоту, за которое он бы не мог отомстить, разве только он отразит его щитом своего терпения, который, как мне кажется, у него велик и силен.

В этих и других разговорах прошла значительная часть ночи; и хотя дон Хуан желал бы, чтобы Дон Кихот прочел больше из той книги, имея в виду услышать, как он будет распространяться о ней, но рыцаря не могли убедить в том. Он просил считать, будто уже прочел книгу, нашел в ней все глупым и не желает, чтобы автор, случайно узнав, что рыцарь держал в руках его книгу, был польщен мыслью, будто рыцарь читал ее: от вещей непристойных и грязных нужно отвращать мысли, а тем более глаза.

Кабальеросы спросили Дон Кихота, куда он решил ехать. Он ответил, что в Сарагосу, чтобы присутствовать на турнирах с выдачей победителю доспехов турнира, устраиваемых в этом городе обыкновенно ежегодно.

Дон Хуан сказал ему, что в этой новой истории рассказывается, как Дон Кихот - кто бы он ни был - находится в Сарагосе на турнире на копьях, лишенный изобретательности, бедный затеями, донельзя бедный платьем, хотя богатый глупостями.

- По этой самой причине, - ответил Дон Кихот, - моей ноги не будет в Сарагосе, и таким образом я выставлю напоказ перед всем миром лживость этого современного историка, и пусть люди увидят, что я не тот Дон Кихот, о котором он говорит.

- Вы поступите очень хорошо, - сказал дон Херонимо, - есть также турниры и в Барселоне, где сеньору Дон Кихоту можно будет выказать всю свою доблесть.

- Это я и намерен сделать, - ответил Дон Кихот, - и прошу вас, милости ваши, позвольте мне, так как уже время идти лечь в постель; и примите и считайте меня в числе лучших ваших друзей и слуг.

- И меня также, - добавил Санчо, - быть может, и я могу на что-нибудь пригодиться.

С этими словами они простились друг с другом, и Дон Кихот и Санчо ушли в свою комнату, оставив дона Хуана и дона Херонимо в изумлении от смеси здравого рассудка и безумия, проявленных рыцарем; и они действительно поверили, что это и были настоящие Дон Кихот и Санчо, а не те, которых описал их арагонский автор.

Дон Кихот встал рано и, постучав в перегородку соседней комнаты, простился с угостившими его кабальеросами. Санчо заплатил хозяину двора великолепно и посоветовал ему меньше расхваливать провизию на своем постоялом дворе или получше запасаться ею.