Часть вторая. Глава XXXI. в которой идет речь о многих важных вещах

Веселье Санчо достигло высшей своей ступени, когда он увидел себя, как ему казалось, в дружеском обучении с герцогиней, и уже он рисовал себе, как найдет в ее замке то, что нашел в доме дона Диего и Басилио, а так как он был всегда любитель хорошей жизни, он хватал за чупрун всякий случай угоститься, когда и где бы он ему не представился.

История повествует, что, прежде чем они доехали до загородного дома или замка, герцог уехал вперед и дал всем своим слугам приказание, как им обращаться с Дон Кихотом. Лишь только рыцарь вместе с герцогиней подъехали к воротам, тотчас же выбежало два лакея или конюха в длинных и падающих им до пят, называемых утренними, одеждах из тончайшего малинового атласа и, подхватив на руки Дон Кихота, так что никто не видел и не слышал, шепнули ему:

- Пусть ваше высочество поможет сойти с лошади сеньоре герцогине.

Дон Кихот так и хотел сделать, и между ним и герцогиней произошел по этому поводу обмен утонченных любезностей; в конце концов, однако, победило упорство герцогини, и она не пожелала сойти или дать себя снять с иноходца иначе, как только с помощью герцога, говоря, что не считает себя достойной утруждать такого знаменитого рыцаря столь бесполезным бременем. Наконец явился герцог и снял ее с лошади, и, когда они вошли в большой двор, появились две красивые девушки, набросили на плечи Дон Кихота длинную мантию из тончайшего алого сукна, и в одно мгновение все галереи двора наполнились герцогскими служителями и служанками, громко восклицавшими: "Добро пожаловать, цвет и сливки странствующих рыцарей!" И все они, или большая их часть, обрызгивали из флакончиков душистой водой Дон Кихота и герцогскую чету, что весьма удивило Дон Кихота; и это был первый день, когда он вполне поверил и сознал себя истинным странствующим рыцарем, а не фантастичным, видя, что с ним обращаются так, как он читал, что обращались в былые века с подобными рыцарями.

Позабыв о своем Сером, Санчо шел, точно пришитый к герцогине, и вместе с нею проник в замок; но, чувствуя угрызения совести, что он оставил Серого одного, он подошел к почтенной дуэнье, которая вместе с другими вышла встречать герцогиню, и шепнул ей:

- Сеньора Гонсалес, или как зовут вашу милость...

- Меня зовут доньей Родригес де Грихальби, - ответила дуэнья. - Что вам угодно, брат?

На это Санчо сказал:

- Я бы желал, чтобы ваша милость сделала мне одолжение и вышла за ворота замка, где вы увидите моего серого осла, и будьте так добры приказать отвести его в конюшню или же отведите его сами, так как бедняга очень пуглив и никоим образом не может остаться один.

- Если господин также умен, как его слуга, - ответила дуэнья, - хорошую мы сделали находку. Ступайте, брат, и черт побери вас и того, кто в недобрый час привел вас сюда. А за своим ослом присмотрите сами, так как мы - дуэньи этого дома и не привыкли к подобного рода занятиям.

- Но, право же,- возразил Санчо,- я слышал, как мой господин, который по части историй колдун, рассказывал о Лансароте, что, когда тот вернулся из Бретани, сеньоры, ухаживали за ним, а дуэньи - за его конем; что же касается моего осла, то я не променял бы его на коня сеньора Лансарота.

- Брат, если вы шут, - сказала дуэнья, - приберегите свои шутки для тех, кому они понравятся и кто вам заплатит за них, потому что от меня вы можете получить только фигу.

- И это хорошо, - ответил Санчо, - так как она будет очень спелая, и, если считать лета, вы-то уж не потеряете взятки за недостатком очков в ваших картах {Quinolas - карточная игра, в которой выигрывал тот, у кого на руках оказывались четыре карты, наиболее значительные или с наибольшим числом очков.}.

- Сын блудницы, - воскликнула дуэнья, вспыхнув гневом, - стара я или нет, я дам отчет в этом Богу, а не вам, негодяй, наевшийся чеснока!

Она крикнула слова эти так громко, что герцогиня услышала их, повернула голову и, увидя свою дуэнью такой взволнованной, с такими сверкающими глазами, спросила, с кем она бранится.

- А вот с ним, - ответила дуэнья, - с этим добрым человеком, который весьма настоятельно просил меня пойти отвести в конюшню его осла, оставленного им у ворот замка, и он привел мне в пример, что так, не знаю где, поступали какие-то сеньоры, ухаживавшие за неким Лансаротом, а дуэньи - за его конем, и сверх всего, в добрый конец он меня назвал старой.

- Это я бы сочла, - сказала герцогиня, - за самое большое оскорбление, какое только можно было бы нанести мне. - И, обратившись к Санчо, она проговорила: - Заметьте, Санчо друг, что донья Родригес еще очень молода и этот головной убор она носит скорее ради значения своей должности и обычая, а не из-за своих лет.

- Пусть все те, которые мне еще суждено прожить, будут несчастливы,- ответил Санчо, - если я это имел в виду. Я только сказал это потому, что любовь моя к ослу очень уж велика, и мне казалось, нельзя поручить его человеку более сострадательному, чем сеньора донья Родригес.

Дон Кихот, который все слышал, обратился к Санчо, говоря:

- Подходящий ли это разговор здесь, в таком месте?

- Сеньор, - ответил Санчо, - каждому приходится говорить о том, что ему нужно, где бы он ни находился. Здесь я вспомнил о Сером и здесь говорил о нем; и если б вспомнил в конюшне, говорил бы там.

На это герцог сказал:

- Санчо вполне прав, и винить его не за что. Серому будет задано столько корму, сколько он в состоянии съесть, и пусть Санчо не беспокоится, потому что за ослом его будут ухаживать так же, как и за ним самим.

Среди этих занимательных для всех, кроме Дон Кихота, разговоров, они поднялись вверх по лестнице, и рыцаря ввели в залу, убранную богатейшими тканями из парчи и золота. Шесть девушек сняли здесь с него доспехи и служили ему пажами, все предупрежденные и наученные герцогом и герцогиней, что им делать и как обращаться с Дон Кихотом, чтобы он думал и видел, что с ним обращаются так, как со странствующим рыцарем. Когда с него сняли доспехи, Дон Кихот остался в узких штанах и замшевом камзоле, высокий, сухой и длинный, с такими ввалившимися щеками, что они внутри точно лобызали друг друга, - фигура, над которой прислуживавшие ему девушки, если б они изо всех сил не старались скрыть свое веселье (это было одним из самых строгих приказаний, данных им их господами), умерли бы от смеха. Они просили его позволить дать себя обнажить, чтобы надеть на него рубашку, но он не согласился, говоря, что рыцарям столь же приличествует стыдливость, как и храбрость. Тем не менее, сказал он, они могут передать рубашку Санчо; и, после того как он заперся с ним в комнате, где стояла роскошная постель, он здесь разделся и надел рубашку. Увидав себя наедине с Санчо, он обратился к нему со словами:

- Скажи мне, новоиспеченный шут и давнишний олух, хорошо ли было с твоей стороны оскорблять и бесчестить столь почтенную и достойную уважения дуэнью? Подходящее ли было время вспоминать о своем Сером, или же сеньоры эти такого рода, что допустят терпеть голод и нужду животным, когда они так радушно принимают их хозяев? Ради бога, Санчо, сдерживайся и веди себя так, чтобы не заметили по нитке, из какой толстой и грубой пряжи ты соткан. Знай, грешник ты этакий, что тем более уважают господина, чем почтеннее и воспитаннее его слуги, и одно из наибольших преимуществ, которые принцы имеют перед остальными людьми - то, что служащие им так же хороши, как и они сами. Разве ты не понимаешь, этакий ты глупец - а я несчастный, - что, увидав в тебе грубую деревенщину или же пошлого шута, могут подумать, что и я какой-нибудь обманщик или самозваный рыцарь? Нет, нет, Санчо, друг, избегай подводных этих камней, потому что кто спотыкается, как говорун и шутник, падает при первом же ложном шаге и спускается до постыдного скоморошества. Обуздывай свой язык, взвешивай и обдумывай слова свои, прежде чем они выскользнут у тебя изо рта, и помни, что мы добрались в такое место, откуда с помощью Божьей и мужества моей руки предстоит нам уехать, увеличив в три и в пять раз свою славу и имущество.

Санчо как нельзя искреннее обещал своему господину зашить себе рот или откусить язык, прежде чем сказать неуместное или необдуманное слово, и просил не беспокоиться, так как через него никогда не откроют, кто они.

Дон Кихот оделся, опоясал себя перевязью с мечом, накинул на плечи ярко-красную мантию, надел на голову шапочку из зеленого атласа, которую ему дали девушки, и в этом наряде вышел в большую залу, где он нашел расставленных на два фланга, поровну как с одной, так и с другой стороны, девушек, все снабженные нужными приборами, чтобы подать ему умыть руки, и они сделали это со многими реверансами и церемониями. Затем появились двенадцать пажей с маэстресала {Maestresala - занимал важную должность в знатном доме: на его обязанности лежал присмотр всего, касающегося столовой, стола, служивших в столовой пажей, и в старые времена он должен был отведывать от каждого блюда, подаваемого его сеньору.} во главе, чтобы отвести Дон Кихота к столу, так как герцог и герцогиня уже ждали его. Окружив его, пажи с большой торжественностью и пышностью повели его в другую залу, где был накрыт богато убранный стол, но только на четыре прибора. Герцогиня и герцог подошли к дверям залы, чтобы встретить его, и с ними суровый с виду священник из тех, которые властвуют в делах принцев; из тех, которые, сами не родившись принцами, не умеют научать тех, кто ими родился, как себя вести принцам; из тех, которые желали бы, чтобы мелочностью их душ измерялось величие души высших мира сего; из тех, которые, имея в виду указать тем, кем они руководят, как им быть бережливыми, делают из них скряг {Во времена Сервантеса почти у всех грандов и знатных лиц были домашние духовники, которые вмешивались во все их дела и управляли всем их домом большею частью несоответственно духовному своему званию. Кроме общих черт, присущих многим духовникам, некоторые биографы говорят, будто Сервантес здесь рисует духовника герцога Бекара или же герцога Виллаэрмоса.}. Из числа этих-то, говорю я, должно быть, был и тот суровый с виду священник, который вместе с герцогом и герцогиней вышел навстречу Дон Кихоту. Они обменялись с ним тысячей любезностей и наконец, взяв его с собой, повели к столу. Герцог пригласил рыцаря сесть во главе стола, и, хотя Дон Кихот отказывался, хозяин так настаивал, что гостю пришлось уступить. Духовное лицо поместилось против Дон Кихота, а герцог и герцогиня - по обе его стороны. Санчо присутствовал при всем этом, в высшей степени удивленный и изумленный почестями, оказываемыми его сеньору герцогской четой; и, заметив множество церемоний и упрашиваний, которыми обменялись герцог с Дон Кихотом относительно того, чтобы рыцарь занял почетное место за столом, Санчо сказал:

- Если милость ваша дозволит, я расскажу историю, случившуюся в моем селе по поводу этих мест за столом.

Гдва Санчо это выговорил, как Дон Кихота бросило в дрожь, так как он не сомневался в том, что его оруженосец скажет величайшую нелепость. Санчо взглянул на своего господина, понял его и сказал:

- Не бойтесь, милость ваша сеньор мой, что я собьюсь с дороги или скажу что-нибудь неуместное или необдуманное; я не забыл советов, которые не так давно милость ваша мне давала насчет того, чтобы говорить много или мало, хорошо или дурно.

- Ничего этого я не помню, - ответил Дон Кихот, - говори что хочешь, только говори скорей.

- Но то, что я собираюсь сказать,- заявил Санчо, - истина, как и то, что мой господин не дал бы мне солгать.

- Что касается меня, - ответил Дон Кихот, - лги себе сколько хочешь, я тебя не остановлю, но сперва подумай о том, что ты собираешься сказать.

- Я так хорошо думал и обдумал это, - сказал Санчо, - что теперь я в полной безопасности, как звонарь на колокольне, что и видно будет на деле.

- Хорошо было бы, - сказал Дон Кихот, - если б ваши высочества распорядились, чтобы убрали отсюда этого глупца, который наговорит тысячу нелепостей.

- Клянусь жизнью герцога, - сказала герцогиня, - я не отпущу Санчо ни на шаг от себя. Мне он очень нравится, потому что он очень рассудительный.

- Пусть будут рассудительными дни вашей святости, - сказал Санчо,- за ваше доброе мнение обо мне, хотя я его и не заслуживаю. А хочу я вам рассказать вот что. Пригласил один идальго из моего села - очень богатый и знатный, так как он происходил из дома Аламос де Медина дель Кампо, и женился на донье Менсиа де Киньонес, которая была дочерью дона Алонсо де Мараньона, - рыцаря ордена де Сантьяго, потонувшего в Эррадуре, и из-за него много лет тому назад в нашем местечке произошла ссора, в которой, если я не ошибаюсь, был замешан сеньор мой Дон Кихот, а также тогда был ранен повеса Тамарильо - сын кузнеца Бальбастро. Разве все это неправда, сеньор господин мой? Скажите, прошу вас жизнью вашей, чтобы эти сеньоры не сочли меня за какого-нибудь лживого болтуна.

- До сих пор, - отозвалось духовное лицо, - я вас считаю скорее за болтуна, чем за лгуна; за что я сочту вас дальше, этого я не знаю.

- Ты ссылаешься на стольких свидетелей и указываешь столько примет, что я не могу не согласиться: должно быть, ты говоришь правду. Продолжай и сократи свой рассказ, потому что тем путем, каким ты идешь, не кончить его тебе и в два дня.

- Ему не надо сокращать рассказ,- заявила герцогиня, - чтобы доставить мне удовольствие; пусть, напротив, он рассказывает его по-своему, хотя бы и не кончил в шесть дней; и если окажется их столько, они будут для меня лучшими, которые я когда-либо провела в жизни.

- Итак, я говорю, сеньоры мои,- продолжал Санчо, - что этот самый идальго, которого я так же хорошо знаю, как свои руки, потому что мой дом отстоит от его дома лишь на расстояние выстрела из лука, пригласил к себе обедать бедного, но почтенного земледельца.

- Дальше, брат, - сказало тогда духовное лицо, - по дороге, которой вы идете, вы не остановитесь с вашим рассказом и на том свете.

- Менее чем на полдороге туда остановлюсь, если Богу будет угодно, - ответил Санчо. - Итак, я говорю, что когда этот земледелец пришел в дом упомянутого идальго, пригласившего его, - да упокоит Господь его душу, - потому что он уже умер смертью ангела, но меня при этом не было, так как я в то время ушел жать в Темблеке...

- Заклинаю вас жизнью вашей, сын, вернитесь скорее из Темблеке и кончайте скорее свой рассказ, не похоронив идальго, если не желаете еще других похорон.

- Дело в том, - сказал Санчо, - что когда оба они собирались сесть за стол,- мне кажется, что я вот теперь их вижу, как нельзя более ясно...

Герцогу и герцогине доставляло большое удовольствие неудовольствие, высказываемое священником из-за многословия и остановок, с которыми Санчо рассказывал свою историю; а Дон Кихот сгорал от гнева и бешенства.

- Итак, говорю, - продолжал Санчо, - когда эти двое, как я сказал, собрались сесть за стол, земледелец спорил с идальго, чтобы тот сел на почетное место во главе стола, а идальго настаивал, чтобы земледелец занял это место, говоря, что в его доме надо подчиняться его воле. Но земледелец, гордившийся своей учтивостью и хорошим воспитанием, ни за что не соглашался, пока наконец идальго не рассердился и, положив ему обе руки на плечи, силой не усадил его, говоря: "Садитесь же, деревенщина, ведь куда бы я ни сел, я буду главой для вас". Вот мой рассказ, и я, право, думаю, что он вовсе не некстати здесь.

Дон Кихот то и дело менялся в лице тысячей оттенков, и сквозь смуглый цвет его лицо казалось пестрым и похожим на яшму. Герцог и герцогиня всеми силами удерживались от смеха, чтоб не вывести окончательно из себя Дон Кихота, так как они отлично поняли злой намек Санчо. А чтобы переменить разговор и помешать Санчо сказать еще новые нелепости, герцогиня спросила Дон Кихота, какие у него известия о сеньоре Дульсинее, и посылал ли он ей за последнее время в подарок великанов или разбойников, так как не может быть, чтобы он не победил многих из них.

На это Дон Кихот ответил:

- Сеньора моя, мои несчастия хотя и имели начало, никогда не будут иметь конца. Великанов я побеждал, плутов и разбойников посылал ей; но где им найти ее, если она очарована и превращена в самую уродливую крестьянку, которую только можно вообразить себе?

- Не знаю, - сказал Санчо Панса,- мне она кажется самым красивым созданием в мире, по крайней мере, я хорошо знаю, что по легкости и уменью скакать она не уступит канатному плясуну. По чести, сеньора герцогиня, она вскакивает с земли на ослицу, точно она кошка.

- Видели вы ее очарованной, Санчо? - спросил герцог.

- Видел ли я ее? - переспросил Санчо. - Кто же, черт возьми, как не я первый, подумал о деле с очарованием? Она также очарована, как и мой отец.

Духовное лицо, услыхав разговор о великанах, разбойниках и волшебстве, догадалось, что, должно быть, перед ним тот самый Дон Кихот Ламанчский, историю которого герцог так охотно читал, за что духовник часто его упрекал, говоря, что безрассудно читать подобные нелепости. И, убедившись в том, что его подозрения справедливы, он, исполненный гнева, обратился к герцогу, говоря:

- Вашей светлости, сеньор мой, придется держать ответ перед Богом за то, что этот добрый человек делает. Этот Дон Кихот, или дон Сумасшедший, или как бы он ни назывался, по-моему, вовсе не такой безумец, как ваша светлость желает, чтобы он им был, давая ему случай в руки продолжать сумасбродства и причуды свои.

И, обратившись к Дон Кихоту, он сказал:

- А вы, кувшинная душа, кто вам вбил в голову, что вы странствующий рыцарь, побеждаете великанов и берете в плен злодеев? Ступайте себе, в добрый час! И в такой же говорю вам: вернитесь домой, воспитывайте детей своих, если они у вас есть, заботьтесь о своем имении и бросьте скитаться по свету, глотая ветер и давая повод смеяться всем, кто вас знает и не знает. Где же - будь сказано в недобрый час - видели вы, что когда-либо были или теперь есть странствующие рыцари? Где же есть великаны в Испании, или разбойники в Ламанче, или очарованные Дульсинеи и все несметное количество нелепостей, которые про вас рассказывают?

Дон Кихот слушал внимательно слова этого почтенного человека и, видя, что он уже замолчал, не обращая внимания на герцогскую чету, с разгневанным и взволнованным лицом встал и сказал... Но этот ответ заслуживает отдельной главы.