Глава XXIX. Через открытое окно
День за днем короткие зимние дни приходили и уходили — но для Поллианны они не были короткими. Они были долгими и иногда полными боли. Очень решительно, в эти дни, тем не менее, Поллианна обращала радостное лицо к тому, что происходило. Разве ей не было особенно важно играть в игру, теперь, когда тётя Полли тоже играла в неё? И тётя Полли находила так много причин для радости! Именно тётя Полли однажды нашла рассказ о двух бедных маленьких сиротках в снежной буре, которые нашли повалившуюся дверь, под которую можно было пролезть, и задавались вопросом, что же делают бедняки, у которых нет двери! И именно тётя Полли принесла домой другой рассказ, который она слышала о бедной старушке, у которой было всего два зуба, но которая была так рада, что эти два зуба "сошлись"!
Поллианна теперь, как и миссис Сноу, вязала чудесные вещи из яркой цветной шерсти, которые тянулись радостными длинными полосами по белой скатерти, и снова, как и миссис Сноу, Поллианна была так рада, что у неё есть руки и руки, во всяком случае.
Поллианна теперь иногда видела людей, и всегда приходили любящие послания от тех, кого она не могла видеть; и всегда они приносили что-то новое для размышлений — а Поллианне нужны были новые вещи, о которых можно подумать.
Однажды она видела Джона Пендлтона, а дважды — Джимми Бина. Джон Пендлтон сказал ей, каким замечательным мальчиком растёт Джимми и как хорошо он справляется. Джимми рассказал ей, какой у него первоклассный дом и какие великолепные «родители» у мистера Пендлтона; и оба сказали, что во всём этом заслуга её.
«Что, как вы понимаете, делает меня ещё более радостной от того, что у МЕНЯ были мои ноги», — призналась потом Поллианна своей тёте.
Зима прошла, и пришла весна. Тревожные наблюдатели за состоянием Поллианны могли заметить лишь малые изменения, вызванные назначенным лечением. Казалось, было всякое основание полагать, что худшие опасения доктора Мида сбудутся — что Поллианна больше никогда не сможет ходить.
Белдингсвилл, конечно, держал себя в курсе о Поллианне; и из жителей Белдингсвилла один человек особенно бурно переживал и доводил себя до состояния озноба от ежедневных сводок, которые ему каким-то образом удавалось получать с постели страдающей. Однако по мере того как дни проходили, а новости становились не лучше, а скорее хуже, на лице мужчины начало проявляться нечто кроме тревоги: отчаяние и очень упрямое решительное намерение, каждое из которых боролось за верховенство. В конце концов, победило упрямое решительное намерение; и именно тогда мистер Джон Пендлтон, к своему некоторому удивлению, получил в одно субботнее утро звонок от доктора Томаса Чилтона.
«Пендлтон, — начал доктор резко, — я пришел к вам потому, что вы, лучше всех в городе, знаете что-то о моих отношениях с мисс Полли Харрингтон.»
Джон Пендлтон был осознанно уверен, что он, должно быть, заметно вздрогнул — он кое-что знал о деле между Полли Харрингтон и Томасом Чилтоном, но этот вопрос не поднимался между ними уже пятнадцать лет и более.
«Да,» сказал он, стараясь сделать свой голос достаточно озабоченным для сочувствия и не слишком заинтригованным для любопытства. Спустя мгновение он понял, что, впрочем, не стоило волноваться: доктор был слишком увлечен своим делом, чтобы заметить, как это дело воспринимается.
«Пендлтон, я хочу увидеть того ребенка. Я хочу провести осмотр. Я ОБЯЗАН провести осмотр.»
«Ну, разве нельзя?»
«НЕ МОГУ! Пендлтон, ты же прекрасно знаешь, что я не заходил за эту дверь больше пятнадцати лет. Ты не знаешь — но я расскажу тебе — что хозяйка этого дома сказала мне, что СЛЕДУЮЩИЙ раз, когда она попросит меня войти, я могу считать, что она умоляет у меня прощения, и что всё будет как раньше — а это значило, что она выйдет за меня замуж. Возможно, ты видишь, как она меня вызывает сейчас — но я не вижу!»
«Но разве ты не мог бы пойти — без вызова?»
Доктор нахмурился.
«Ну, едва ли. _У меня_ есть чувство гордости, знаешь ли.»
«Но если тебе так важно — разве нельзя проглотить гордость и забыть ссору —»
«Забудьте о ссоре!» — рявкнул доктор. — «Я говорю не о такой гордости. Что до ЭТОЙ, я пошёл бы отсюда туда на коленях — или даже на голове — если бы это помогло. Я говорю о ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ гордости. Это случай болезни, и я — врач. Я не могу влезать и говорить: ‘Вот, возьмите меня! Можно?’»
«Чилтон, в чём была ссора?» — потребовал Пендлтон.
Доктор сделал нетерпеливый жест и встал.
«Что это было? Какая разница в ссорах влюбленных после того, как они закончились?» — зарычал он, сердито ходя по комнате. «Смешная перепалка о размере луны или глубине реки, может быть — точно так же, насколько это имеет какое-либо реальное значение по сравнению с годами страданий, которые за ними следуют! Не обращай внимания на ссору! Что касается меня, я готов сказать, что ссоры и не было. Пендлтон, я должен увидеть этого ребенка. Это может означать жизнь или смерть. Это будет означать — я искренне верю — с вероятностью девять из десяти, что Поллианна Уиттиер снова пойдет!»
Слова были произнесены ясно, впечатляюще; и они были произнесены в тот момент, когда тот, кто их произнес, почти достиг открытого окна возле кресла Джона Пендлтона. Так случилось, что они очень отчетливо достигли ушей маленького мальчика, стоявшего на коленях под окном на улице.
Джимми Бин, выполняя свое субботнее утреннее задание по выдергиванию первых маленьких зеленых сорняков на цветниках, поднял голову, широко раскрыв глаза и насторожив уши.
«Иди! Поллианна!» — говорил Джон Пендлтон. «Что ты имеешь в виду?»
«Я имею в виду, что из того, что я могу слышать и узнавать — на милю от её постели — её случай очень похож на тот, с которым мой друг из колледжа недавно помог. На протяжении лет он занимается этим как особым изучением. Я поддерживал с ним связь и тоже в некотором роде изучал это. И из того, что я слышу — но я хочу УВИДЕТЬ девушку!»
Джон Пендлтон выпрямился в кресле.
«Ты должен её увидеть, человек! Не мог бы ты — скажем, через доктора Уоррена?»
Другой покачал головой.
«Боюсь, что нет. Хотя Уоррен вел себя очень достойно. Он сам сказал мне, что сначала предложил консультацию со мной, но—мисс Харрингтон так решительно отказала, что он не осмелился повторить попытку, хотя и знал о моем желании увидеть ребенка. В последнее время некоторые из его лучших пациентов перешли ко мне — так что, конечно, это еще больше связывает мне руки. Но, Пендлтон, я должен увидеть этого ребенка! Подумай, что это может значить для нее — если я это сделаю!»
«Да, и подумай, что это будет значить — если ты не сделаешь!» — возразил Пендлтон.
«Но как я могу — без прямого запроса от её тёти? — которого я никогда не получу!»
«Её нужно заставить просить тебя!»
«Как?»
«Я не знаю.»
«Нет, я полагаю, ты не сможешь — и никто другой тоже. Она слишком гордая и слишком злая, чтобы просить меня — после того, что она сказала много лет назад, это было бы значимо, если бы она попросила. Но когда я думаю об этом ребёнке, обречённом на пожизненное несчастье, и когда я думаю, что, возможно, в моих руках есть шанс на спасение, если бы не эта проклятая чепуха, которую мы называем гордостью и профессиональной этикой, я...» Он не закончил предложение, но, глубоко засовывая руки в карманы, повернулся и начал снова раздражённо ходить по комнате.
«Но если бы ей удалось увидеть — понять,» настаивал Джон Пендлтон.
«Да; а кто это сделает?» — резко спросил доктор.
«Не знаю, не знаю,» — стонал другой, несчастно.
Снаружи окна Джимми Бин внезапно пошевелился. До сих пор он почти не дышал, так внимательно прислушивался к каждому слову.
«Ну, черт возьми, я знаю!» — прошептал он с ликованием. «Я собираюсь это сделать!» И тут же он поднялся на ноги, тихо подкрался к углу дома и побежал изо всех сил вниз по Пендлтон-Хиллу.