Книга седьмая

Медей, а) Язон. б) Эзонь. в) ИИе.иий. г) Тезей.—Эак, —Кефал и Прокрида. Уже Минийцы рассекала море пагазейским кораблем. Увидели опп Фипея, г.лачпвшаго безотрадную старость: веч

ный мрак бшу него в глазах. Юные сыновья Аквилона, прогнали гарпий отълица несчастного старца. Многое претерпел Минийцы нод начальством славного Язона и достигли наконец быстроводнаго, мутного Фазиса. В то время, как они, придя к царю Эету, требуют от него руна, собственности Фрикса, и в разговоре с нпм перечисляют множество славных своих подвигов!): в то время страстною любовью запылала и долго мучилась ею царская дочь. Когдаже разсудок не мог совладать со страстью, она сказала: «напрасно борешся ты, Медея, — не зпаю, какой бог овладел тобою, но чудно будет, если он не тот или, по крайней мере, не похож на того, котораго зовут Любовью, а то ведь отчего требования моего отца кажутся мне через-чур суровыми, хоть они II очень суровы, — отчего боюсь я, как-бы не погпб тот, кого я видела только раз, почему это боюсь я за него?

Если ты сможешь, несчастная, то выргш любовь, загоревшуюся в твоем девичьем сердце! Разумнее была-бы я, еслиб могла, но неведомая сила давит меня цротив моего желания, и страсть советует делать одно, ум —другое. Я вижу и хвалю хорошее, а иду по следам дурного. Зачем, царевна, влюбившись в чужеземца, ты мечтаешь о супружеской жизни в чужой сторопе — и твоя родина может дать тебе, кого-бы ты полюбила. Жив-ли будет Язоп, умрет-ли он, — на то во.ия богов, но пусть он жпвет,—молиться об этом можно и не любя его. Но что сделал Язон? На кого, кроме бессердечной, не иироизвелп-бы внечатлевия его молодость, происхождение, храбрость? Кого не может тронуть его красота, не говоря об остальном? Конечно, она тронула и мое сердце.

Но, еслп я не помогу Язопу, его пли задушпт пламя биков,пли оп вступит в бон с вышедшими из земли, им-я;е посеяиными. врагами, или без сострадания будет отдан в добычу голодному дракону. Если я допущу случиться этому, то тогда не отрекусь, что я дочь тигрпцьи, что сердце во мне железное или Каменное. А почему

инЕ не посмотреть на гибель Ясона, почему, посмотрев на нее, не сделать преступными своих глаз, почему не возбудить протпв него быков, диких туземцев, неуснпнаго дракона? Да устроят боги все наилучшим образом, хоть мне следует не молиться за это, а действовать! Изиеню-лп я родной стороне н спасу своею помощью не знаю какого-то пришельца, для того, чтобы спасенный мною тайно от меня распустп.и при ветре паруса и сделался мужем другой, а Медею броспл на страданиа? Если Язон сделает это или, бытьможет, предпочтет мне другую, то пусть погибнет он, неблагодарный! Но не то выражает его лице, не так низка его душа, не то говорить его благородная красота, чтобы мне бояться обмана с его стороны и забвения моей услуги. Но, пусть Язон даст прежде клятву, богов призову я быть свидетелями нашего союза.

Зачем бопшся ты безонаснаго, скорей берись за дело, — всегда будет тебе обязан Язон, браком торжественно соединится он с тобою, и множество матерей прославят тебя по городам ИИелазгов, как спасительницу! Итак, уносимая ветром, я брошу сестру, брата, отца, богов, родину? — Но ведь отец мой жесток, сурова родина, брат еще ребенок, сестра — за-одно со мною. Самый могучий бог владеет моим сердцем, н не великое иокину я, а свершу великое: мне будет принадлежать честь спасти ахейскую молодежь, я узнаю лучшия страны, города, слава о которых гремит и здесь, образ жизни и искусства в тех странах; счастлива буду я в супружестве с сыном Эзона, котораго я не хотела-бы ироменять на богатства, какия только заключает в себе весь свет. Любовью богов буду гордиться яи звезд коснусь своею головою!

Затем разсказывают, будто там, не знаю, какия-то скалы сталкиваются в середине моря,что гибельная для кораблей Харибда то поглощает воду, то извергает ее, что алчная, опоясанная злыми псамп, Скилла лает в бездне Сицилипскаго моря?—Ведь обнимая того, кого люблю,

прильнув к груди Язона, я понесусь с ниы по широкому морю; держа Язона в объятиях, я не буду ничего бояться, а если II буду за кого бояться, то за одного лишь мужа! Не оправдываешь-ли ты, Медея, своего брака тем, что даешь своему поступку красивые названия? Взгляни, на каное дурное дело решаешься ты п, пока возможно, пзбегнн нреступления!» Так говорила Медея, и перед её глазами предстали Честь, Любовь к родным, Стыд, а побежденная Любовь убегала от нпх. Пошла Медея к старым жертвенником Гекаты, дочери Перса. Тенистая роща в уединенном месте леса скрывала их. Уж оправлялась Медея; потухая, стихала в ней любовь, но, когда увидела она сына Эсона, то снова вспыхнуло потухшее пламя: зарделпсь её щеки и загорелось все лице.

Как увеличивается искорка, таившаяся под покрывавшею ее золою и раздутая ветром, тронутая-же вспыхпвает с прежнею силою: так-же загорелась в Медее, когда увидела она юношу лицем к лицу, уже стихавшая любовь, которую ты счел-бы за потухшую. В тот день сын Эзона был красивее обыкновенного: мог-бы ты извинить влюбленную. Смотрит Медея на Язона, вперяется глазами в его лице, как будто тут только она увидела его; думает ошеломленная дева, что видит лице не смертпаго, и не отворачивается от него. А когда гость пачал говорить е Медеею, взяв ее за правую руку, вкрадчавым голосом просил помочь ему, обещал жениться на ней, то дева, проливая слезы, сказала: «знаю я, что мне делать, не от незнания истины увлекусь я, но пз-за любвп: своею помощью я сиасу тебя, и спасенпый ты дай клятву».

Святынею трехликой богини, божеством, находившимся в той роще, всевидящим отдам будущего тестя, счастьем своимъистоль великими опасностями клянется Язон. Верят ему, и тотчас получает Язон волшебные травы, узнает, как употреблять их и весело уходить свой стан.

Заря следующего дня разогнала блистающие звезды. Народ начинает сходиться на поде, посвященное Марсу, п занимает холмы. В середине толпы сидит в пурпуровой одежде царь; заметен он по скипетру пз слоновой кости. Вот медноногие быки начинают выдыхать пламя пз своих несокрушимых ноздрей; от действия жара горит трава. Какой звук пздают полныя огня печи, как от брызгов светлой води загораются расплавленные в кирпичной печи каменья: такой-же звуь-ъ пздают груди быков и нх пылающия пасти, внутри которнх заключено клокочущее пламя. Но сын Эзона пдет пм на встречу. Грозно повернули быки свои свирепые морды н обитые железом рога на идущего Язона; раздвоенными копытами били они пыльную землю п оглашали местность свонм пропзводящим дым ревом.

Мнниицы оцепеаелн от ужаса, аЯзоп подходит к быкам, не чувствуя иалящаго пламени,—так сильно волшебство—-дравою рукою смело гладить их отвисшие подгрудки и, надев на бьгков ярцо, заставляет их тащпть тяжеловесный плуг и вспахать сошником священное поле. Давятся Колхи, а Минийцы ободряют мужественного Язона, оглупиают его своими криками. Тогда берет он из медного шлема зубы дракона и начинает сеять их по вспаханному полю. Земля размягчает пропитанные сильным ядом семена, всходят оеп, п пз посеянных зубов родятся новые существа. Как в чреве матери, из внутренних его частей, слагается дитя, как припимает оно образ человеческий и, не развившись, не выходить на общий для веех воздух: так-н;е точно образовались тогда людские образы в недрах заберемепевшей Земли; поднимаются они на засеянном поле и, что всего удивптельнее, потрясают возникшпм вместе с ппмп оружием.

Когда увидели Пелазгп людей, готовых метнуть остроконечными копьями в голову юного Гемонийца, то потупили они свои взоры и иали духом. Оробела даже п защитница Язона: побледнела она; вдруг

застыла в ней кровь, и опустилась Медея, когда увидела, что столько врагов нападают на одного юношу. Водш ебнш заклинания шепчет про себя Медея, тайные чары нрнзывает она на помощь, для того, чтобы больше силы имели даннш ею травы. Тяжелый камень бросает Язон в середину врагов, уклоняется от боя, но возбуждает его среди их самих. Бсе землерожденные братья погибают от взаимных ран: в междоусобном бою умпраиот они. Ахейцы отступают победителя, поздравляют его, сжимая въжар ких объятиях. Хотела-бы обнять победнтеля и ты, чужеземка, и обняла-бы его,—скромность и боязнь лишиться добраго вмени удержали тебя от твоего дамерепия, а что тебе можно, так это радоваться в сердце, благодаря своим чарам и богам, помощникам в таких делах. Остается усыпить чарами недремлющего дракона. Украшенный гребнем, тремя языками а кривыми зубами он был страшным стражем золотого руна.

Но, когда Язон обрызгал дракона совом травы, сорванной на берегах.Петы, трижды произнес слова, наводящия сиадкий сон, слова, смиряюпия бурное море и волнующиася реки,то дремота смежила очи незнающаго сна дракона, и мужественный сын Эзона достал руно. Гордясь своего добычею, победитель увез с собою другую добычу,—виновницу своего спасеиия и, вместе с супругою, вошел в гавань Иолка. Гемошянкпипрестарелые(ИбО) ГемоЕИГщги приносят жертвы за возвратившихся своих сыновей; тает ладан на разведенном огне, иадает обетпая, златорогая жертва. Но не до веселья уже близкому к смерти, дряхлому от старости Езону. Тогда так начинает говорить его сын: «тебе, иризнатьея, обязан я, супруга, своим спасением, но, хоть много помогла тн мне, хоть услуги твои и совокупности превышаюг всякое вероятие, все-же, если ты можешь, — а чего нельзя сделать с помощью чар?—то отними у меня нееволь

ко лет жизни и, отняв, прибавь их к годам отцаЬ) Не удержалась Медея от елез — тронула ее сыновняя любовь просителя. И вспомнила дева, что не такия иувства выказала она, бросив Эета; но скрыла Медея свое волнепие и сказала: «что за преступпыя слова сказал ты, супруг,—верно ты думаешь, что я могу изменить чьи либо годы жизни?— Не позволить этого Геката, да и несправедливого просишь ты. Но я попытаюсь, Язон, оказать тебе услугу даже большую той, о которой ты просиш: попробую я снова возвратить своему свекру долгую жизнь и не отнимая для этого твоих годов, только помогла бы мне трехливая богиня, только бы благосклонно согласилась она на мое смелое дело!» Трех ночей недоставало, чтобы слиться рогам луны и сделаться полнолунию.

Когда же засиял диск луны, когда полноликою взглянула она на землю, то Медея, распоясав свои одежды, босоногою, с распущенными по плечам неубранными волосами, выходнт вз дому и, не останавливаясь одинокою идет среди немаго молчания полуночи. Глубокий сон объял людей, птиц и зверей,- не шумят кусты; недвижно стоят деревья, не движется и влажный воздух; блистают одне лишь звезды. И, простирая к звездам руки, трижды посмотрела на них Медея, трижды, зачерпнув речной води, смочила ею волосы, трижды взвыла она и, опустившись коленом на твердую землю, говорила: «о аочь, благоприятстнующая волшебству, вы, звезды, сменяюш,ия вместе с прекрасною луной солнечный свет, ты, трехглавая Геката, свидетельнпца моиих намерениии, помоги мне своими заклпнапиямп и волшебными чарами, помоги и ты.

Земля, снабжающая волшебников целебными травами, и вы, ветры п бури, горы, реку и озера, явитесь вы, все лесные божества, все божества ночи! Когда хотела я, то с их помощью шли назад рекп, к удиплению берегов, в своп истоки; я утишаю своими заклинаниями бурное море п волную тихое, я разгоняю тучи и собираю их, я поднимаю и призываю

ветры, своими словами и чарами разрываю пасти драконов. я сдвигаю природные скалы, взрывают И8Ъ земли дубы, леса, я колеблю горн, заставляю стенать землю, а мертвецов выходить из могил! Даже п тебя, Луна, свожу я с неба, хоть темезския медныя трубы помогают тебе при затмениях; от моих чар тускнет колесница моего деда, от ыопх зелий меркнет Аврора, вы же сделалп безснльными для меня пламя быков и в кривой иилуг впрягли их не носившия ярма шеи, вы же возбудили жестокую междоусобную войну среди детей Земли, усыпили неусыинаго стража и, обманув его, передала Грекам золотое руно! Мне нужны теперь травы, от Которых исчезла бы старость и снова явилась юность, воротились бы цветущие годы! И вы дадите их мне— БЕДЬ не напрасно сияли звезды, не напрасно нисходят ко мне запряженная крылатыми, сильными драконами колесница».

С неба спустилась колесница, Лишь только Медея встала на ней, догладила взнузданные шен драконов, слегка пошевелила вожжи своими руками, то поднялась в высь. Смотрит она на лежащую внизу фессалийскую Темпе и направляет драконов в окрестности Трикки. Высматривает Медея травы, растущия на Оссе, высоком Пелионе, Отре, Пинде и более высоком, чем Пинд,—Олимпе, и одне годныя травы вырывает она с корвем, другия срезывает крпвым медным серпом. Много трав набрала Медея по берегам Пандана, много и по берегам Амфриза; не забыла она и тебя, Энипей, что нибудь дали Пеней, воды Сперхия и пороснзие тростником берега Вебы. Срезала Медея на эвбейском Антедоне чудесной травы, еще не нзвестпоп до превращения тела Главка.

Девять дней и ночей видели Медею странствующие по всей земле, когда же вернулась она, то драконы все-таки сбросили свою многогодовалую старую кожу, хоть её коснулся только запахъ'тех трав. Оборотясь домой, Медея встала у дверного порога. Только небо покрывает ее. Избегает Медея прикосновений

иижчйвви. Сложила она из дерна два жертвенника: справа— Гвяахе, слева—Юности. Когда Медея украсила пх миртовы« в ветвями и венками из полевых цветов, то неподалеку внрша в земде две ямы и стала совершать священнодействие; зарезала черную овцу и кровью её наполнила гдубовия ямн, потом доверху налила в них из меднаго сосуда чнстаго вина, налила теплаго молока, вместе с тем произнесла завлвнания. Призывает Медея богов подземного царства, молят царя теней и его похищенную супругу не (циепиить изъять душу Из старческаго теда. Когда умилостивила она пх мольбами и длинными заклинаниями, то велела принести к жертвенникам хилое, словно бездыханное тело Эзона, погрузила его чарами в глубокий сон п положила на ложе нз травн. Велит Медея уйти прочь сын Эзона и прислуге, просит их не смотреть на таинства непосвящ;нным очами.

Уходят они, повинуясь просьбе, а Медея, распустнв, словно Вакханка, свои волосы, обходит горящие жертвенники, обматавает в чернеющих от крови ямах свои многоветвистые светяльннки и, омочив их, сжигает на жертвенниках; трижды очищает она старца огнем, трижды водою и серою. Между теми в поставленном на огонь медном котле Еипнт сильнодействующее лекарство; чрез край выбивается оно и белеется клубящеюся пеною: там варит Медея коренья, вирванныя в гемонийекой долине, семена цветов и пряныя травы; бросает она туда камни, набран ние на далеком Востове, несовь, который омывает океаи во время морсваго отлива. Бросает Медея росу, собранную в лунную ночь, крылья с мясом зловещей совы, внутренности оборотня - волка, изменяющего свой звериный вид в человеческий.

Не обошлось тут и без чешуйчатой кожи тонкой Еинифийской.водяной змеи, без печени жввучаго оленя; кроме того Медея бросила яйца и голову прожившей девять веков вороны. Когда Медея подобными

п тысячью других маловажных снадобье приготовила смесь, которая отсрочила-бы смерть, то все это она размешала давно высохшею ветвью мирной маслины, верхнее смепиада с нпжнпм. И вот сухая ветка, которую мешали в горячем котле, сперва зеленеет, вскоре одевается листвою и вдруг тяжелеет от спелых оливок. Там-же, где от жару нз глубокого котла вылилось накипь, где на земь упали горячие его вопли, там зеленеет земля, вырастают цветы и мягкая трава. Когда видит это Медея, то, обнажив меч, перерезает она пм горло старца, дает вытечь старой крови и погружает его в лекарства. Когда Эзан выбрал их или ртом, или через рану, то пропала седина его волос и бороды, они сделались черными. Пропадает у Эзона худоба, исчезают бледность и дряхлость, пустые жилы наполняются свежей кровью, и тучнеет его тело. Дивится Эзон и вспоминает, что таким был он давно, сорок лет тому назад.

Такое дивное чудо видел с высокого неба Лабер. Вспомнил он, что Колхидянка может возвратить юность и его кормилицам и просит от Медеи такой услуги. Чтобы не уступить кому-либо и в коварстве, Фазиянка притворяется, будто она в ссоре со своим супругом н, прося защиты, убегает в дом ГИелия. Медею принимают его дочери, потому что сам он был удручен старостью. Скоро коварная Колхидянка обворожила дочерей Пелия своею притворною дружбою. В то время, как Медея говорит, что среди её заслуг самая важная та, что она помолодила Эзона, и останавливается на этом, — дочери Пелия начинают надеяться, что иодобннм-же образом может иомолодеть и их отец. Уж оне просят об этом Медею, велят назначить ей какое угодно вознаграждение. Медея несколько времени, будто в нерешпмостп, молчит, напускною важностью держит в неизвестности сердца своих нросительниц. Вскоре потом обещается и говорит: (чтобы сильно

нее верили вы в силу тех ¥аръ(ЗИО), то пусть самый старый вожак из ваших баранов сделается от того лекарства ягненком!» Тотчас прпводлт одряхлевшего от нвсчетннх годов, крвворогаго, со впалыми щеками барана. Когда Медея вонзила гемонийский нож в его исхудалую шею и немного запачкала его кровью лезвие, то погрузила в глубокий медный котел с спльнодействующими волшебными травами труп животнаго. Уменьшаются члены его тела, проиадают рога, а вместе с рогами и дряхлость, из середины меднаго котла слышится нежное блеянье, и своро оттуда к удввлению всех выскочил блеющий ягненок; резвится он, бегает и ищет обильнаго модоком вымени. Остолбенели дочери Пелия; тем сильнее пристают оне Е Медее, когда её обещание исполнилось на деле. Трижды успел снять Феб ярмо с своих коней, купавшихся в реке Ибаре, на четвертую ночь засияли ясные звезды.

Тогда коварная дочь Эета ставит на всепожираюни;ее пламя чистую воду с неимеющими никакой силы травами. Уже подобный смерти сон—чары и могучия волшебный слова навели его —объяд дряхлое тело царя, а вместе с царем и его телохранителей, когда, согласно приказанию, в вомнату вошли вместе с Кодхидянкой дочери Пелия и окружили его ложе. — «Чего - ж вы медлите, трусихи», говорит Медея, «обнажайте мечи, выпускайте старую кровь, чтобы наполнить мне пустыя жилы — молодою: жизнь н долговечность вашего отца в ваших руках. Если вы любпте отца и не мучитесь суетным ожиданием, то услужите отцу: обнажпв своп мечи, изгоните из него старость, выпустите гнойную кровь!» От подобных увещаний самая любимая дочь Пелия прежде всех делается преступною: нечестивое дело совершает она, не желая сделаться непочтительной.

Но ни одна дочь Пелия не может смотреть, как наноспт она ему удары; отворачивают оне свои взоры и, отворотившись, правою рукою наносят отцу Превращевия. 11

раны, куда ни попало. А тот, истекая кровью, всетаки приподнимается с ложа, полумертвый силится присесть на постели и, простирая среди мечей свои бледныя руки, говорить: «что вы делаете, дочери, ЕО вооружает вас проТ тив жизни отца?» И испугались те, опустили руки... Когда хотел было продолжать Пелий, Колхидянка вырвала у говорившего горло и опустила истерзанного Пелия в кипяток. Не поднимись Медея на воздух на крылатых драконах, не уйти-бы ей от казни. Высоко над тинистнм Пелионом, жилпщем сына Филирн, бежит она, бежит над Отром и местностью, ставшею известной случаем со старым Керамбом: когда нахлынуло море и потопило обширную землю, он с помощью ниыф поднялся на крыльях на воздух и счастливо избегнул Девкалионова потопа.

Вдеве оставила Медея эолийскую Питану и нзсеченную из камня статую огромиаго дракона, влеве—рощу Иды, где Дпбер под видом мнимаго оленя скрыл украденнаго сыном молодаго быка, где покоился в скромной песчаной могиле отец Еорита; пронеслась Медея и над теми землями, которыя устрашала Мера неслиханпым свопм лаем, пронеслась и над городомъЭврипила,гдеЕосянки ходили с рогами, в то время, как оттуда выступало войско Геркулеса, над посвященным Фебу Родосом, над жившими на Ялизе Тельхинамп; все глазилп они, на что ни смотрелп, и Юпитер возпенавпдел их и потопид водами своего брата. Пронеслась Медея п над картейскпми стенам древней Кеп, где отец Алкидам удивился, что его дочь могла превратиться в кроткую голубку. Потом Медея впдпт озеро Приют и Темпе, которую прославил внезапно превратившийся в лебедя Кпк: там Филлий подарить мальчику прпрученных птиц и свирепаго льва.

Получив приказание укротить быка, Фил.чип укротил и его, но, рассердившись пз-за насмешек над своею любовью, он отказал Кикну, когда последнии иросил у него в подарокъ'быка. Оскорбился Кикн.

«Хотел-бы ты дать его мне», сказал он и спрыгнул с высокой скалы. Все думали, что Кнкн упад, но он, превратившись в лебедя, на белоснежных крыльях полетел по воздуху. А мать Кикна, Гирея, не зная, что он спасен, разлилась в слезах и дала свое имя озеру. По-соседству с ним находится П.иевр, где дочь София, Комба, дрожа перьями, избегла смерти от рук сыновей. Потом Медея видит посвященный Латоне остров Калаврш, видевший, как лревращеа был в птицу царь со своею супругою. Правее лежит Киллена, где Менефр, подражая страстям диких животных, хотел поспать со своею матерью. Смотрит Медея на Кефиса, недалеко от этого места оп.иак,ивавшаго судьбу своего внука, превращенного Аполлоном в жирнаго тюленя, на жилище Эвмела, плачущаго о взиетевшем на воздух сыне.

Наконец Медея прибыла на крылатых дракоаах в пиренийскую Эфиру, — здесь в былое время дождевые грибы измеиялись и превращались в взрослых людей — но, когда Еолхидянка сожгла ядом молодую супругу Язона, когда на двух морях виден был пожар царскаго дворца, когда преступиица-мать обагрила меч в крови своих детей, — тогда гпусным образом отмстивш а я за себя Медея бежала от мщения Язона. Уехав оттуда на принадлежавших титану драконах. Медея приезжает в город Палладио. Видел этот город и тебя, правдивая Фена, и тебя, старый Перф, летящими в.честЬ; видел он и внучку Полииемона, повисшую на ио.тодых крыльях. Медею иринял Эгей—однпм этим иостуикоа провинился он — и мало того, что оказал ей гостеприпмство, по даже сочетался с нею браком. Но пришел Тезеп, сиги неизвестно и:какого отца, своею храбростью умпротворивший (,405).лежащий при двух морях Исм.

Чтобы погубить Тесея, Медея примешивает болиголову, который она некогда принесла с собою с берегов Скифии. Говорят, будто он вырос из посьпх зубов Ехиднпна сына. Есть неза

местная взором, с мрачным входом пещера; дорога ЕЪ ней крута. ЭТИМ путем мужественный Тиринфяннн вытащил на Кованой крепкой цепи упиравшагося и косившего днем глаза от блестящих луией солнца Кербера. В бешеном гневе разъяренный Кербер разом залаял из трех своих ГДОТОЕЪ П беловатою пеною росп зеленеющее поле. Говорят, будто пена стала расти и, напитавшись соками из плодородной, жирной почвы, стала смертоносной. Так как это растение родится на твердых скалах, то земледельцы и зовут его аконитом. Отвар из него отец Эгей, по совету коварной супруги, сам подал сыну, как-будто врагу. Ничего не подозревая, Тезей взял правою рукою поднесенный ему кубок. Когда отец узнал на слоновой рукоятке меча Тезея знаки своего рода, го отнял от уст сына гибельный напиток. Силою чар Медея окружила себя облаком и избегла смерти.

А отец Тезея хоть и радуется спасению сына, но и поражен тем, что так мало не доставало до того, чтобы могло произойти ужасное преступление. Возжигает Эгей огни на жертвенниках, приносит богам жертвы; топоры вонзаются в мускулистые шеи быков, украшенных по рогам лентами. Говорят, ни одного дня не было празднества торжественнее этого у потомков Эрехтея. Знатьи среднее сословие устраивают иир. И так как вино оживило их ум, то они начинают петь хвалебные гимны. «Пред тобою, великий Те зей», поют они, «благоговед Марафон за победу над критским быком; своими трудами и заботами ты сделал то, что в Кромионе еелянан беззаботно иажет землю. Благодаря тебе, вндел Эпидавр гибе.иь палиценоснаго потомка Вулкана, берега Кефиса—гибель жестокаго Прокруста, посвященный Церере Элевзпн—смерть Керкиона.

Погиб знаменитый Синий, злоупотреблявший своею огромною силою: мог он нагибать деревья, наклонял к земле верхушки сосен, чтобы далеко раскидывали оне человеческия тела. Со

смертью Скирона делается свободною дорога к Алкатое, городу Лелегов; ни земля, ни море не дают успокоиться разметанным костям разбойника. Говорат, долго носились оне, от старости затвердедн и обратились в вамень; «скирономъ» зовется камень. Если бы мы захотели счесть твои подвиги и года, то подвиги твои превысят года. За тебя, храбрец, всенародно возносим мы молитвы, в честь твою пьем изино!»Нцарский дворец оглашается кликами народа и благочестивыми молитвами; во всем городе не нашлось бы печальнаго лица. Однако Эгей не вполне мог радоваться тому, что нашел сына—никогда не бывает радость полною: и к веселым незаметно подкрадывается забота, — на пего готовился идти войною Мииос. Хоть и сильно его войско, силен флот, но сильней отцовский гнев, и хочет Мипос отомстить новым оружием за смерть Андрогея.

Но, прежде чем начать войну, Минос припискивает сильных союзников и, где считал возможным, те моря исходит он со своим быстрым флотом. С одной стороны он иривлекает на свою сторону Анафу и астипалейское царство,—Анафу — обещаниями, астипалейское царство—войною, с другой стороны — маленькии Микон, изобидуюш,ш мелом Еимол, цветущий Сирон, Кинф, покрытый долинами Сериф, богатый мрамором Парос, Сифн, который предала преступная Арна; получив золото, которое требовала, скряга была обращена в черноногую и черноаерую птицу галь-у, до спх пор еще любящую золото. Но ни Алиар ни Диплома, ни Тинос, андрос, ни Гитар, ни обильный стройною масляной Препарат не помогли гномскому Флоту. Тогда Минос обращается влево и едет к царству Эака — Энопин. Энопией звали его прежде, но сам Эакъназвал в честь своей матери—Эгиной. Собирается народ, желая видеть столь славного мужа.

На встречу Мпносу выходят Теламон, младший Теламона—Пелей и третий сын Эака-Фок. Плетется от старческой дряхлости и сам Эак II спрашивает Миноса, зачем приехал он. Вспом

нид Миинос про свое отцовское горе, вздохнуд, итав отвечал Эаку повелитель ста городов: «прошу тебя, помоги мне в войне, начатой за сына, прими участие в благочестивой войне, молю тебя, утешь умершаго!»—«Напрасно просишь ты у меня того, что моему городу не следует делать», отвечал Мпносу внуж Азопа,—«нет ни одной земли более дружественной с Кекропом, чем наша: мы в союзе с нею!» Опечаленным уходить Минос, говоря: «дорого же обойдется тебе твой союз!» Лучше пригрозить войною, чем, видя ее, истощать свои силы, думает Минос. Ликтийский флот еш,е можно было видеть с энонийСЕих стен, как показывается плыву];ий на всех парусах корабль из Аттики и входит в дружественную гавань. На корабле ехал с поручениями от родины Кефаль. Юные сыновья Эака долго не видели его, но всетаки узнали, поздоровались с ним и повели его во дворец своего отца.

Величаво шествует герой, еще сохраняющий следы прежней своей красоты, с ветвью родной маслины в руках. С-права и с-дева нрестарелаго Кефала окружают бодее молодые, чеви он, сыновья Палланта—Клит и Бут. После обычных приветствий начались разговоры: Кефаль передает поручение Афинян, просит от их имени помощи, напоминая о союзе и дружбе, существовавшей мелсду ними, и говорит, что Минос замышляет овладеть всею Ахаиею. Итак, когда Кефал своим красноречием помог возложенному на него иоручению, Эак, взявшись левою рукою за ручку скипетра, сказал: «не просите помощи, Афины, но получите ее и, не сомневаясь, своими считайте те войска, которыя находятся на этом острове. Всего у меня довольно при таком состоянии моего государства, достаточно силен я, хватить у меня войска и для врага.

Слава богамь, счастлива моя жизнь, нельзя не признаться в этом!» — «Пусть так и будет, же.иаю, чтобы умножался гражданами твой городъ>, говорить Кефал, «я, право, радовался, когда прибыль сюда:

тогда навстречу мне вышло столько красивой, отборной молодежи. Но среди их я не нахожу многих, которых видел когда-то, при первом посещенин вашего города». Вздохнул Эак и так начал говорить иечальным голосом: «печальна была вначале моя жизнь, счастлива — впоследствии. О, еслиб я мог говорить вам о счастливой жизни, не вспоминая о несчастной! Теперь я расскажу ваы все по порядку,, не утомлю вас длинными околичностями: кости да прах остались от тех, о которых ты заботливо вспомпнаешь. Сколько славных мужей погибло в моем царстве! Ужасным мором обручи]лся на народ несправедливый гнев Юноны: возненавидела она землю, названную именем её соперницы. Пока думали, что бедствие прекратится,—скрыта была причина ужаснаго зла—то боролись против него лекарствами, но смерть одолевала искусство, и оно лежало побежденным.

Сначала небо наводнило землю густым мраком, а облаками сгустила над нею расслабляющий зной. Когда же четыре раза соединились рога луны, сделалось полнолуние, и четыре же раза она снова ущербилась, тогда начал дуть своим смертоносным дыханием теплый Австр. Говорят, зараза появилась даже в реках и озерах, — многия тысячи змей ползали по невозделываемым полям и ядом своим заражали воду. Сила внезапной болезни обнаружилась сперва на пздеже собак, птщ, овец, быков и диких зверей. Дивится бедный пахарь, что среди работы издыхают его сильные волны, падают среди борозды. Жалобно блеют овцы; сама по себе вылезает на них шерсть, тухнет тело. Ретивый конь, бывший некогда в большой славе на ристалище, стоит в своей конюшне, готовясь умереть медленной смертью; забыл он свои победы, забш про прежнюю славу.

Забыл вепрь про свою лютость; не надеется олень на быстроту своего бега, медведи не нападают на тучные стада: всех обуяла истома. По лесам, полям и дорогам лежат разлагающиеся трупы и своим смрадом заражают

воздух. Чудное скажу я: ни собаки, ни жадння птицы, ни серне ВОЛЕЙ не дотронулись до них, — разложившись, гниют трупы, заражают своими испарениями и разносят мор на далекое пространство... Еще более ужасным бедствием обрушилась чума на бедных поселян; начинает она свирепствовать и в стенах великого города. Сначала изсыхают внутренности—краснота свидетельствует оскрытом воспаленин, горячим становится дыхание, нотом распухает пересохший ЯЗЫЕЪ, ОТЪ жаркаго ветра больные раскрывают свои воспаленные рты и вдыхают ими удушливый воздух; не могут они тернеть ни постели, ни одеяла, но ложатся грудью на твердую землю, и тело не делается холодаым от земли, но земля нагревается от тела. Некому бороться с заразой; самих врачей уносит неумолимая смерть, — вредит знахарям их искусство. Чем кто ближе был к больному, чем усерднее ухаживал за ним, тот тем скорее умирал.

Когда исчезла надежда на спасет е, когда увидели, что болезнь ирекраии;ается со смертью, то предались разврату; о том, нельзя ли чем либо помочь в бедствии, не заботятся, да ведь нельзя было ничего поделать против него. Всюду—в источниках, реках, шпроких колодцах, не стыдясь, купались больные; но, утолив жажду, они умирали от пресыщ,ения: отяжелев, многие не могли выйти из воды и умирали в ней: были и такие, которые пили ту же воду. Так надоело страдальцам лежать на противной постели, что они вспакивают, а еслп от слабости не могут подняться, то скатываются на-земь, каждый бежит из своего дома,—каждому он кажется нечпстым: впнятъместо, потому что скрыта причина бедствия. Увидел бы ты, как по улицам бродили, пока могли епе ходить, полуживые больные.

Некоторые заливались слезами, лежа на земле, при последнем издыхании вращали своими утомленными глазами и, простирая свои руки к светилам мрачнаго неба, умирали один там, другой здесь,~-где застала пх смерть. Что было у меня

тогда на душе? не оставалось ли мне возненавидеть жизнь и желать разделить участь своего народа? Куда ни обращадъя свои взоры, — везде валялись люди, словно гнилыя, уиавшия с ВЕТОЕЪ яблоки, или желуди — с расшатан яаго дуба. Видишь красивый храм с широкими ступенями, находящийся против нас? — Он носвящеи Юпитеру. Кто понапрасну не возжигал ладану на его аиертвеннпвах? Сколько раз испускали дух на глухих к мольбам алтарях супруг, молясь за супругу, отец—за сына; в руках у них находили часть несожлиеннаго ладона! Сколько раз падали от невидимой раны приведенные ко храму быки, в то время, как молился жрец и лил светлое вино между рогами! Когда сам я приносил жертву Юпитеру за себя, отчизну и за троих сыновей, то жалобно замычал жертвенное животное, вдруг упало никем не пораженное и слегка окрасило кровью вонзенный в него нож.

По зараженным внутренностям нельзя было узнать истинных веление богов: ужасная болезнь проникла до сердца! Видел я, что трупы валялись возле свяии,енных притворов н — чем мертвецы были епи;е противнее—возле самих жертвенников! Некоторые умирают, накидывая на себя петлю,—самоубийством кончают с собою, чтобы не ждать кончины, сами призывают грядущую смерть. Не выпосятъс обычными погребальными обрядами трупов умерших: городские ворота стали малы для похоронных шествий,мертвецы пли лежать на земле неаогребенными,идибез обрядов кладутся на высокие костры. Инет уж к мертвым никакого уважения: спорят из-.та (БИО)костров для них и сжигают на чпк ни попало. Неслышно плача; неоплаканными скитаются печальный тени детей, юношей и старцев; нет места для могил, для костров яе хватает деревьев.

Поражен был я страшиым впхрем бедсгвий и воскликну.и: «Юпитер, если правы речи,что ты любил Эгину, дочь Азопа, то мне не стыдно, могучий отец, назвать тебя моим родите.тем. Таи;ъ отдай же назад мой народ, или и меня

скрой в могиле!» и Юиитер дал мне знав своего благоволения молниею и громом.—«Понимаю», всвричал я, «и молю тебя, да будет это данное тобою знамевие знакомь твоей благосклонности!» Случайно стоял неподалеку посвященный Юпитеру дуб, редкостный по раскидистым сучьям, выросший из семян, привезенных из Додоны. Я замечаю на нем большую кучу собирающих зерна муравьев. Тяжелую ношу тащили они из его корня своим маленьким ртом и шли по морщинистой коре. Дивясь их многочисленности, я воскликнул: «всеблагой отец, дай мне столько же граждан и насели опустелый мой город!» Затрясся старый дуб, без ветра зашумели его ветви, и издал он звук. Всем телом задрожал я от сильного страха, дыбом поднялись мои волосы. Я всетаки поцеловал землю п дуб и, хоть не верил в чудо, но надеялся и лелеял в сердце своё желание.

Настает ночь; соп обнимает мое уставшее от заботътело, и снится мне тот же дуб, чудится, что по прежнему растет он и что столько же насекомых находится на его ветвях, что также трясется он и стряхивает зерноносный рой на находящуюся внизу землю. Вдруг муравьи начинают увеличиваться, кажутся больше и больше, поднимаются из земли и выпрямляются; пропадает у ннх худоба, лншния ноги, черный цвет, и принпмают они вид человеческий... Проснулся яи, пробудившись, проклял своевпдение, и стал жаловаться на то, что не помогают мне боги. Но в моем доме был страшный шум, и мне казалось, будто я слышу человеческие голоса, от которых уже отвык.

И вот в то время, вак я думаю, что и это грезы, подбегает ко мнеТеламон и, отворпв двери, говорить: «выйди, отец, ты увидишь больше того, на что надеялся и чего желал!» Я выхожу и вижу таких же людей, каких андед в сновидении; я вглядываюсь и узнаю каждого из них ио-одиночке, они же подходят п прпветствуют меня, как своего царя. Я

благодарю Юпитера, делю между новыми гражданами свой город и покинутую хозяевами землю и называю их Мирмидонами! Имя оправдывает их происхождение, ты видел этих людей: те же нравы у них теперь, что были и прежд е, — неприхотливы п выносливы они, настойчиво стараются что-либо приобресть и берегут приобретенное; они ровесники между собою, одинаково храбры. Когда Эвр, счастливо принесши! тебя, — ведь Эвр принес тебя — переменится на Австр, тогда Мирмидоны пойдут с тобою на войну!» В таних и других подобного рода разговорах они провели день; вечером поужинали, ночью улеглись спать. Уже солнце светило своими золотистыми лучами, а Эвр все еще дул и не давал отплыть афинским кораблям. К Еефалу приходят деп старого Палланта, и он вместе с ними идет [;ъ царю. Царь еще врепко спал, и гостей принимает во дворце сын Эака — Фок, так как брат его, Теламон, набирал на войну мужей.

Фок ведет Кекронян в роскошные внутренние покои дворца и сам садится вместе с ними. Видит Фок, что внук Эола держпт в своей руке дротик, сделанный неизвестно из какого дерева,—острие его было золотое. Заняв немного гостей обыденными разговорами, Фок говорит: «люблю я охотиться в лесах на диких зверей, однако до снх пор не могу понять, из какого дерева сделан дротик. Конечно, еслиб он был ясеневый, то был бы желтый, еслпб из корна, то—сучковатый, и я не знаю, вз какого он дерева, но красивее этого дротика я не видел ». В ответ на это говорит один из актейскпх друзей Фока: «свойство этого дротика еще чуднее, чем его вид: лопадает он, во что бы им ни метнуть, нельзя бросать им на-удачу, окровавлепным возвращается дротик, — никто не нрпносит его назад!» Тогда молодой внук Нереяна чинает обо всем разспрашивать, — отчего у дротика это свойство, к чему это оружие и кто егоподарил ему? Кефаль

отвечает на вопросы Фока, но стыдится рассказать, за что получил он в награду дротик, п молчит. Потом, пролив слезы, так начпнает говорить Кефал, вспомнав о потере супруги: <сын богини, кто мог бы поверить, что это оружие заставать меня проливать слезы, а я долго буду плакать из - за него, если долгая жизнь назначена ыне судьбою. Сгубил меня дротик вместе с милою супругою: лучше б было мне никогда не иметь такого подарка! У похищенной Орптии—быть может ты слышал объОритии — была сестра Прокрида. Еслиб ты захотел сравнить красоту и характер обеих сестер, то быть похищенной более заслуживала Прокрида; с нею соединил меня браком отец её Эрехтей и любовь. Меня называли счастливцем, и я был им. Но не так было угодно богам, а то я, пожалуй, был бы счастлив и до этот поры.

Второй месяц шел после моей свадьбы, как меня, разставлявшаго тенета рогатым оленям, ранним утром увидела с вершины вечно-зеленаго Гиметта прогонявшая сумрак румяная Аврора и похитила протнв волн. С нозволения богини я буду ризсказывать по правде: хоть и красиво было румяное лице Аврора, хоть и в её власти рубежи дня и ночи, хоть и пьет она росу, — я всетакп любил Прокриду. Прокрида была у меня на сердце Прокрида была постоянно на устах. Я стал говорить Авроре о святости брака, о своемъпедавнем совокуплении съПрокрпдою, о недавней женитьбе, о первых обетах, данных на одиноком теперь ложе, птронул богиню. «Перестань печалиться, неблагодарный», сказала она, «Прокрида будетътвоею, но, если может предчувствовать мое сердце, ты не хотел бы считать ее своею». Разгневавшись на-Прокриду, Аврора отпустила меня. На пути я начинаю обдумывать слова богини.

И стал я беспокоиться, не нарушила ли Прокрида супружеских обязанностей. Красота и годы жены допускали возможность прелюбодеяния, нравственность же её не допускала этого. Но ведь я был в отсутствии, но ведь ита, от которой я

шел, подавала врнмер соблазна... Всего боимся мы, влюбленные! Я решаюсь испытать справедливо ли мое опасение. Аврора усиливает мою тревогу и измевяет — я чувствовал это—мой вид. Неузнанный прихожу я в посвященные Палладе Афины и вхожу в свой дом. Ничего не било в нем додозрительнаго,—чист он бнл и горевал о своем отсутствующем хозяине. С трудом, с помощью тысячи проделок, добился я свидания с дочерью Эрехтея. Обомлел я, увидев Преграду, почти чтохотед отступиться от своего намерения испытывать её верность, с трудом удержался, чтобы не сказать Прокриде правды, чтобы не разцеловать её,что и следовало бы мне сделать. Печальна была Проверила, но ни одна женщина не могла бы быть красивее её печальной; пылала Прокрпда любовью к отсутствующему мужу. Представь себе, Фок, как красива была она, если к ней так шла даже печаль!

Что мне сказать, как не то, что столько раз мои попытки разбивались о её строгую нравственность, что столько раз говорила Прокрида: «одному КеФалу принадлежу я, для него одного берегу я свои утехп, где бы он ни былъ». Какой разумный человек не удовольствовался бы вполне подобным испытанием верности Прокриды? А я не удовольствовался и продолжал настаивать на свое же горе и, когда, обещаяеь заплатить Прокриде аа ночь, стал увеличивать плату, то добился того, что Прокрида начала наконец колебаться. — «Ловко провели изменницу», восклицаю я, «в виде любовника я—твой настоящип муж, улпчил тебя, обманщицу!» Ни слова не сказала Прокрпда, но убитая стыдом, только молча ушла она из ненавистного ей жилища и от коварного мужа. Оскорбилась Прокрида и, презрев вз-за меня всех мужчин, стала бродить по горам, подражая Диане своим занятием.

Тогда, в одиночестве, сильней полюбил я Прокричу, извинялся перед нею, сознавался в своем грехе, признавался, что и я мог бн подобиым образом впасть в престуиление, если бы мне преддагалн столько подарковт,. Когда я со

знался в своей вине,тоПроифида,отмстив прежде оскорбленное свое целомудрие, возвратилась ко мне, ив согласии проводили мы блаженные годы. Раз Прокрида подарила мае собаку, как будто мало того, что отдалась сама. Даря собаку Прокриде, подругаея, Кинфия, сказала: «всех оиередитъонана бегуи" Вместе с тем Прокрида подарила мне и дротик, тот, который ты видишь у меня в руке. Ты спрашиваешь, что случилось с первым подаркол: слушай про чудо — ты изумишся ему. Сын Лая разгадал, благодаря своему уму, непонятную его предкам загадку, и нпзвержепною лежала статуя таинственной, уже не помнившей о своих темных прорицаниях богини. Конечно, ты догадывается, что могучая Фемида отмстила за себя: на аонийския Фивы немедленно ниспослано было ею другаго рода наказание—множество поселян стало бояться зверя,так как он умерш,влял скотъиих самих. Пришли мы, соседняя молодежь, и окружили облавою широкое поле.

Но быстрый зверь своими прыжками легко перескакивал через сети выше края расставленных тенет. Собак спустили с привязи, но зверь ускользал отдых иирес.тЬдования, летел не тише быстрой птицы. С громкими криками просят меня спустить моего Лелапа—так звали подаренную мне собаку, — а она уж давно питалась сорваться с непускавшей ее веревки, и натягивая ее своею пиеею. Едва спустили Лелапа, как уа;ъи не могли заметить, где он: свежие следы виднелись на пыли, а сам пес исчез из глаз. Ни копье, ни пашенная пз раскачанной проще пуля, ни легкая стрела гортинского лука не летели быстрее Лелапа. Среди поля возвышался крутой холм.

Взс)б])авшись туда, я стал любоваться необыЕНОвепною травлею: хитрый зиерь, казалось, то попадался, то вырывался пз самых зубов собаки, не по прямому пути бежа.и он и не сворачивал в сторону, НО кружился, обманывая чути.е преследовавшаго врага, чтобы не дать ему возможности напасть. Наседает Лелап; с одинаковою скоростью преследует зверя и, так н

кажется, что схватывает его, но лишь попусту кусаетъртом ъ своим воздух. Приходилось прибегнуть к дротику. Пока я раскачивад его своею правою рукою, пока старался вдеть в ремень свои пальцы, я отвернулся, потом снова взглянуд в ту же сторону и увидел в поле—о диво! — две мраморных статуи: можно было подумать, что одна из них бежит, другая — лает на нее. Конечно, бог захотел, —если только какой-либо нрисутствовал при этом—чтобы никто не победил из состязавшихся в беге!»Сказав это, Кефал смолк.— «Но чем же впновен пред тобою твой дротик?» спрашпвает Кефала Фок, и тот так начпнает говорить: «счастье было началом моего горя, Фок, и прежде всего я разскажу тебе о нем. О, как приятно вспомнить, сын Эака, о той блаженной поре, когда в первые годы законнаго брака я быд счастлив своею женою, она—мужем! Взаимно делили мы своп заботы и взаимно любили друг друга!

Не предпочла бы Прокрпда любви Юпитера жить со мною, но не было п той, которая могла бы соблазнить меня, будь она хоть сама Венера: взаимная любовь горела в напиих сердцах! Едва солнце озаряло горныя вершины своими первыми лучами, как я, словно юноша, уходил в лес охотиться и не брал с собою ни слуг, ни коней, ни чутких псов, не таскал и узловатых тенет: меня оберегал мой дротик. Когда же правая рука моя утомлялась от охоты на зверей, тогда я искал прохладной тени и ветерка, который веял бы пз прохладной долины. Среди зноя искал я легкаго ветерка и ждал Авры.—Помнится мне, что она освежала меня усталаго.

Так призывал я ее: «Авра, приди ко мне на помощь, проникни, желанная, в зиою грудь, уменьши, — как ты это делаешь,—зноии, который ииалит меня!» Случалось, что а ирибавллл и несколько ласковых слов: «ты для меня велик а я отрада», говорпл я — «тн освежаешь меня н нежишь, заставляешь любить лес и уедипенныя места, всегда ловлю я своими устали ТБое дкхаииие (S'iO)». Кто-то подслушал эти зги

загадочные речи и ошибочно вообразил, будто Аврору, которую ятак часто призывал, зовут нимфу, и решил, что я люблю ее. Тотчас глупый ДОНОСЧИЕЪ про несуществующее преступление отправляется к Прокриде и шепотом рассказывает ей про то, что он слышал. Любовь легковерна: привести об этом убитая горем Прокрпда внезапно упала, долго не могла придти в себя и, очнувшись, стала называть себя несчастной и обижевной судьбою. Стала Прокрида жаловаться на мою н.эмину; тревожить ее несуществующее преступление, боится она того, чего нет, боится имени несуществующей соперницы и горюет несчастная, словно у нея есть она на самом деле. Но Прокридой нередко овладевало сомнение: думает она, бедная, что ее обманули, не хочет верить доносчику, не хочет обвинять своего мужа в измене, пока не увндит её своими глазами. На следующий день, когда заря разогнала мрак, я вышел из дому и пошел в лес.

Отдыхая после удачной охоты, я говорил: «приди ко ыне, Авра, уменьши мою усталость!» Когда я говорил это, мне вдруг почудилось, будто я слышу какой то шорох, но я все-таки продолжал: «приди, дорогая!» Когда-же снова послышался легкий шум от упавшей с дерева ветки, то я подумал, что там зверь, и метнул своим метким дротиком. То была Прокрида. «Горе мне>, воскдицает она, раненая в грудь. Когда узнал я голос верной супруги, то опрометью, словно безумный, подбежал к ней. Еле живую нашел я Прокриду; забрызгано было кровью её раскинутое платье, и—горе мпе, песчастному!-—она вытаскивала из своей рапы мой подарок. Бережно подшил я своими руками дело, более дорогое для меня, чем собственное, и, разорвав платье на груди Прокрпды, перевязал вм страшную рану, желая унять кровь. Стал я умолять Прокриду не винить меня в её смерти.

Обезсилев и уже умирая, Прокрпда промолвила несколько слов: «нашпм брачным союзом, богами света и тьмы заклинаю тебя, если я