Книга одиннадцатая

Орфей,—Мидас.—Дедалий и Хиона,—Ксик и Алкиона.—Эзак. В то время, как фракипский певец привлекал своимп песнями деревья, зверей и скалы, с высокаго холма увидали певшаго и игравшаго иа лире Орфэя прикрывгаия своп груди шкурами зверей неистовгия Вакханки, «к, вот здесь тот, кто презирает насъ», воскликнула одна пз них,распустив U0 легкому ветру свои волосы, и бросила свой тпрс в вещия уста иевца Аполлона. Но обвитый листьями тирс сделал укол, а не рану. Другая бросила в певда камнем, но, покуда летел по воздуху камень, оп был очарован пением и звуками лиры и, словно моля за свою дерзость, упал к нсгам Орфея. Однако увеличивается бешеный шум, растет, не зная меры: настало царство ужасной Эрпнны! Всякагорода оружие б[лло очарована пением Орфея, но громкие крики Вакханок, звуки берекинтскпх флейты с загнутым рогом и бубен, рукоплескания и восклицания в честь Вакха заглушили звуки кифарн.

Тогда-то наконец обагрились скалы кровью заглушенного певца. Но еш;е раньше Менады растерзали множество птиц, гадов и стаи зверей, привлеченных пением Орфея, истребили блестящую свиту певца. Как слетаются птид н, случайно увидя днем заблудившуюся сову, как на утреннем представлении в цирке бросаются собаки на свою жертву-оленя: так сходятся потоы и Вакханки, поднимая па певца свои окровавленныя руки. Бросаются Менады на Орфея и бьют его не для того предназначентгаи, обвитыми листьями тирсами; одне из них кидают в него комья земли, другия— отломанные от дерева сучья, третьи —каменья. Явилось у беснуюш,ихся и оружие—случилось, что не подалеку от того места волы пахали плугом необработанную землю, а сильные поселяне разбивали ее, ожидая плода от своих тяжелых трудов. Заводя толпу Менад, поселяне разбежались, оставив

орудия своего труда; в беспорядке лежать на опустевшее поле борозднАБИ, тяжелые заступы п длинные мотыка Схватив их, изступленныя жены разорвали грозных своими рогами быков и снова помчались убивать Орфея. А тот в то время, поднявши руки, стал увещевал гь Вакханок и впервые направо: не тронулись преступницы речами поэта и умертвили его. Теми устами, которыми внимали скалы, которых слушали дикие звери, клянусь Юпитером, отлетела п душа бездыханного поэта! Горько плакали по тебе, Орфей, птицы, стаи зверей, ХОЛОДНЫЙ скалы; плакали по тебе П леса, нередко впнмавшие твоим песням: поннкнув верхушкою, стоят потерявшия листву деревья. Говорят, будто и реки переполнились от слез; в мрачная черные платья оделись наяды, а дриады распустили свои волосы.

Повсюду разбросано тело Орфея> голову-же и лиру его Вакханкп бросили, Гебр, в твои воды, п—диво!—пока плыли оне по реке, лира, как-бы жалуясь, издавала какие-то печальные звукп, что-то грустное лепетал мертвый язык; печально отзывались им берега реки. Уж останки певца проплыли родную реку и, выйдя в море, пригнаны были те?ением к Метямае, на Лесбосе. На чужом берегу лежала голова Орфея; с распущенных волос её каплями падала вода. Тут хотел-было растерзать голову свирепый дракон, но явился Феб и усмирил чудовище: твердою, как холодный камень, сделал он его раскрытую пасть и там, где была она, стало широкое отверсгие. В подземное царство сошла тень Орфея и снова узнала все те места, которые видела раньше. Бродя по жилищу благочестивых людей, певец нашел Эарпдику и горячо обнял ее.

То вместе прогуливаются они там, то Орфей опережает свою жену, то она его, но уж не боится певец оглянуться назад, не боится потерять свэю Эвридику! Не оставил Лией безнаказанным преступление Вакханок. Горюя о смерти соучастника своих таинств, бог немедленно

•г превратил в деревья всех Эдоняаок, участвовавших в преступлении, извилистым корнем прикрепил их к земле. Укоротил Вакх пальцы на ногах следовавших за ним Вакханок, воткнул их концы в твердую землю. Как трепетно бьеися и лишь затягивает петлю свопм движением птица, когда ногою попадет она в силок, незаметно поставленный хитрым птицеловом, и поннмает, что что-то удерживает ее: также тщетно пытались бежать н страшно переауганння Вакханки, когда каждая пз них приросла к земде. Но длинный корень держит их, не пускает, хоть оне и пытаются вырваться. И в то время, как Менады недоумевали, куда делись пх пальцы, ноги п руки, оне увидели, что вх нежныя ноги превратились в дерево: желая в ужасе ударить себя по бедрам, оне ударяли по дереву. Деревомъже стали их груди и плечи, протертые-же руки можно было принять за настоящие ветви и не ошибиться в своем предположении.

Но Вакху мало и этого: он покпнул даже самую страну н с лучшею свитою пошел к виноградникам любимаго им Тмола, к Пактолу, хотя последний в то время не бнл еще золотоносным, не возбуждад зависти дорогим свопм песком. Вакха сопровождала его обычная свита пз Сатиров и Вакханок, но в числе их не было Силена: шатавшагося и от старости, и от вина, его поймали фригийские поселяне и, свазав венками, привели к царю Мпдасу, Еотораго, как и Кекропяннна Эвмо.ипа, Фракиец Орфей посвятил в тайны оргий. Лишь только Мидас узнал спутника Вакха и соучастника его оргий, то задал в честь прибытия такого гостя роскошный ппр, продолясапшшся безпрерывно десять дней и ночей. На одиннадцатый день, когда Люцифер уже разогнал рои высоких звезд, царь весело отправился в Лидию, на одно поле, п передал Силена его юному питомцу.

Радуясь, что получил своего воспитайте.ия, бог в благодарность дал Мидасу слово исполнить его желание ппред

дожил ему—хотя и наирасно—назначить себе награду. Злоупотребнв милостью Вакха, царь сказал ему: «сделай, чтобы все то, к чему ни прикоснусь я, обраш,алось-бн в чистое золото!» Кивнул Либер головою в знак согласия на желание Мидаса, обещал ему гибельный дар, но пожалел, что царь не пожелал себе лучшаго. Весело пошел Берекпптявин, радуясь своей беде,истал испытывать силу обещанного Вакхов дара, дотрагиваясь до отдельных предметов. Едва веря себе, Мадас сломил зеленеющую ветку с небольшаго дуба, и ветка стала золотою, поднял ( ПО ) с земли камень, и камеиь заблистал, как золото, дотронулся до кома земли, и от чудодейственнаго иирикосновения он стал куском золота. Сорвал Мидас спелые колосья ржи, и колосья превратились в золотые, подержал он в своей руке сорванное с дерева яблоко, и можно было подумать, что это дар дочерей Геспера.

Если царь дотрогивался до высоких дверей,—двери, казалось, испускали от себя лучи, даже, когда Мидас вымыл свои руки в светлой воде, струи её, стекавшия с рук, могли бы обмануть даже Данаю. Едва может Мвдас обнять свои надежды, представляя себе все золотым. Перед веселым царем слуги поставили столы, заставленные яствами, в том числе и сушеными плодами. Тогда брал-ли Мидас в руку хлеб— хлеб твердел, хотел-лп он с жадностью разжевать пищу, его зубы сжимали пластинку золота, смешивал -ли царь посвященное виновнику дара вино со светлою водою, видно было, что в его рот текло тягучее золото. Испуганный невиданной бедою, Мидас, богач и в тоже время бедняк, страстно желал-бы убежать от своего богатства, стал ненавидеть то, чего недавно желал. Никакое изобилие пищи не может утолить голода Мидаса,—жгучая жажда сушит его горло и по-делом мучится он от ненавнстнаго золота.

«Прости меня, Леней,—согрешил я пред тобою», воскликнул тогда Мидас, нодняв к небу свои сверкавшия золотом руки, «но,

молю тебя, сжалься, пзбавь меня от благоваднаго наказания!» Кроткое божество, ВаЕх, простило сознававшагосявъсвоей оипибае, освободило царя от той малости, которую обещалось оказать ему. «тобы тебе не оставаться покрытым золотом;ъ, чего ты глупо ииожелал, идп», сказал Бакх, «к реке, протекающей водвзи славных Сард, идп по горам вверх по еа течениво, пока не дойдешь до истока. Тогда окуни свою голову п тело в пепистой воде истока там, где ои всего лиире, и вместе с тем смой свою вяну!» Согласно повелению царь пришел к истоку Пактола. Свойство производить золото сошло с человека п перешло к рекЬ. И еще доныне, получив золотоносную силу в древние времена, земля та изобилует золотом; отливаются пы берега омываемые водами Цактода. Вэзненавпдел Мпдас свои богатства и стал жить в лесах и полях по примеру Пана, всегда обитающего в горных пещерах.

Но прежнее тупоумие осталось при царе; снова, как и раньше, оно должно было повредить тому, кто имел его. Глядя на море, далеко виднеется очень трудный дия восхождегиия Тмол; на далекое пространство раскинулся ои двумя своими скатами: с одной сгороны Тмол доходить до Сард, с другой—до малеаьких Гипеп. Хвастаясь там своею игрою пред юными нимфами и насвистывая пмъвеселыяпеснп на склеенной воскомъсвирели, Панъдерзнул игру Аполлона поставить ниаие своей п явился на неравное состязание, судьею котораго был выбран бог горы Тмола. Судья, более старый, чемь его гора, сЬл на свое место и стал снимать веноЕЪ со своей головы, чтобы было 5'добнее слушать; только дубовый вепок украшал темные волосы бога, н с его виалых щек свешнвалпсь желуди.

Взгланув на бога скота, Тмол (ИСО) сказал: «судья готов!» Заиграл Пап на пастушьей свирели и своею варварскою игрою привел в восторг Мидаса, который случайно присутствовал при состязааии. Потом священный Тмол п боги лесов обратили своп взоры

на Феба. Аполлон украсил свои русне волосы венком из парнасскаго лавра; своею окрашенной тирскпм пурпуром мантией метет он землю; в левой руке у бога лира, украшенная драгоценными камнями и индейскою слонового костью, •f в другой—смычек: в самой позе Аполлона виден артист. Когда-же бог искусною рукою заиграл на лире, Тмол бнл очарован еа сладкими звуками и объявил, что свирель Пана уступает лире Аполлона. Все согласились с приговором бога священной горы; порицает и называет его пристрастным один лишь Мидас. Не потерпел делосский бог, чтоб уши глупца были человеческими:удлинил онг их, одел белою шерстью, концы нх сделал мягкими и дал возможность шевелить ими. Все части тела Мидаса остались человеческими, в отношении только одной наказан он и получил уши лениво выступающего осла. Конечно, Мидас захотел скрыть свой позор и решился от стыда обвить свою голову пурпуровой тиарой.

Но это не укрылось от раба, который обыкновенно обрезал мечом длинные волосы Мидаса. Такъкак раб побоялся разсказать о том, как удалось ему увидеть безобразие царя, но и не хотел смолчать об этом,то, желая открыть кому-нибудь тайну, он ушел, вырнл в земле ямку и стал тихо говорить над ней, какия уши видел он у своего повелителя. Шепча это над ямой, раб зарыл ее землею, скрыл свой донос и T0XO ушел, заровняв яму. На том месте поднялась густая роща из зыбкаго камыша; чрез год, когда камыш вполне вырос, он выдал раба - земледельца: покачиваясь от тихаго ветерка, он повторял зарытыя слова и вндавал, что за ушп у царя Мидаса. Отмщенным ушел с Тмола сын Латоны и, пролетев по светлому воздуху, прибыл в царство Лаомедонта, находившееся по ту сторону узкаго моря Геллы, дочера Нефелы. Вправо от Сигейского, влево от Житейского моря находился старый жертвенник, посвященный Паномфейскому иреврацеаия.

Зевсу, С того места впервые увидел Аполлон, как Лаомедонт Окружен стенами юную Трою, увидел и то, как медленно нодвигадась требовавшая больших усилий работа и каких больших затрат требовала ofla. Приняв вместе с носящим трезубец властелином бурного моря человеческий Бид, Аполлон стал строить стены фригийскому царю, условившись получить за работу золотом. Кончена работа, но царь отказывается от уплаты ик довершению своего вероломства присоединяет ко лжи клятвопреступление. «Неспущу я тебе этого», сказад Лаомедонту властелин моря и устремид все подвластный ему води к берегам алчной Троя, из суши еделал море, лишил земледельцев их богатства, водою покрыл их пашни. Но и это наказание показалось Нептуну малым: он велел принести в жертву морскому чудовищу царскую дочь, но Алкид спас деву, прикованную к твердой скале, и потребовал обещаннаго в награду знаменитаго коня.

Когда Геркулесу было отказано вънаграде за столь славный подвиг, он взял дважды нарушившую клятву Трою п разрушил её стены. Не ушел без награды и соучастник похода, Теламон, ему досталась в жены Гезиона; другой соучастник, Пелей, бш уже известен своим браком с богиней и гордился именем своего деда не меьее, чем именем тестя, так как не одному Пелею из братьев выпало на долю быть внуком Юпитера, одному быть мужем богини. и'3ачнешь ты, богиня водъ», говорпл Фетнде старый Протей, «п родишь сына, который, возиужав, затмит деяния своего отца, и будет славнее его». Поэтому, хоть п страстно влюблен был Юпитер в морскую ппмфу Фетиду, он всетаки не соединялся с нею, боясь, чтобы в мире не явилось что-либо спльнее Юпитера. Вместо себя он велел идти в объятии девственной богини внуку своему, сыну Эака.

Есть в Гемониии залив, берега которого, изогнувшись в виде кривого серпа, образуют мысы; будь там море

глубже, можно было-бы устроить гавань, но оно лишь неглубоко накрывает песок. Берега залива были каменисты, так что на них не оставалось следов ног; идти было легко— камни не обростали водорослями. Был там лесок нз прияосящлх двудветныя ягоды мирт. В глубине его находилась пещера; трудно было решить, природная-ли она, или искусственная, но скорее искусственная. Часто отправлялась ты туда, Фетида, обнаженною, садя на взнузданном дельфине. В ту-л£е пещеру вошел и Пелей и застал там тебя крепко спавшего. Так как тм не обращала внимания на усиленныя просьбы Пелея, то он, готовясь употребить насилие, обеими руками обхватил твою игею. Смельчак достиг-бы своей цепи, если-б тн не прибегла к своим обычным чарам, не изменяла-бы то и дело своего вида. То становилась ты птицею, но Пелей не выпускал тебя и в этом виде, то густым деревом—сын Эаиа виснул и на дереве.

В третий раз ты обратилась в пеструю тигрицу; испугался Пелеи тигрицы и выпустил тебя. Потом он до тех пор выливал в море чаши вина, до тех пор приносил в жертву божествам вод внутренности животннх и воскурял в честь ях фпмиам, иока не BHme.w из глубины моря карпатский прорицатель и не сказал Пелею: «сын Эака, ты доб ьется желаннаго брака с Фетидой, только незаметно опутай богиню крепкнми узловатыми сетями, когда она будет лежать в забытьи в прохладной пещере. Не вдавайся в обман, когда Фетпда будет принимать сотню разных видов,—жми ее, кто-б ни была она, пока богиня не примет своего прежняго вида!') Сказав это, Протей скрылся въморе; плеск волн заглушил его последние слова. Книзу спускался Титан; он ехал, погружая свою колесницу в Гесииерипское море, когда прекрасная дочь Нерея вышла из воды п отправилась в пещеру, обычное место своего отдыха.

Едва Плей успел опутать тело деву, как •она стала изменять свой впд, пока не увидела что она связана.

а рука её раскинуты въразныя стороны. Вздохнула тогда Фетнда. «иНебез помощи бога справился ти сомною»,сказалаонаиотдалась Педею. Достигнув своей цели, смельчак стал обнимать сознавшуюся деву, и Фетида забеременела велнкнм Ахиллом. Гордился Пелей и сыном, и супругою, и всем бьгл-бы счастливь он, если-б только мог снять с себя вину в убийстве Фова. как ввновнаго в смерти брата, сына Эава* изгнали из домуиродинн,и овънашелъсебе приютъвъТрахине. Этни царством кратко нравил, не проливая крови, сын Люцифера, Киик, лице которого отливало отцовским блеском. В то время Кеик, ни в чем не похожий на своего брата, горько плакал по нем. Когда убитый горем и уставший от пути снв Эака подошед к Трахине и вошел в город с немногими спутниками, — свои стада овец и крупнаго скота Пелей оставил не иодадеку от городских стен, в тенистой долиае — то при первой возможности явился к царк> Кеику.

Протягивая с мольбою свои обвитые шерстяными лентами руки, Пелей говорить, как его зовут и чей он сын. Не сказал сын Эака лишь о своем нрестунлении; придумав ложный рассказ о своем бегстве, Полей просить Ееика приютить его в городе или в его окрестностях. <Пелей, я готовь услужить даже простому человеку, не то что тебе», ласково говорить царь Трахины сыну ЭаЕа,«—гостеприимно мое государство, к тому-же расчитывать на мое расиоложение дают тебе важныя обстоятельства: твое славное имя и то, что дед у тебя Юпитерь. Не проси меня, —ты получишь все, о чем просишь, всем, что видишь тм, распоряжайся, как своим. О, если-б ты встретился со мною в лучшее время!> И Кеик заплакал. Пелей и его товарищ,0 стали спрашивать трахинского царя, из-.за чего он так сильно горюет?

«Вы, быть может, думаете>, начал говорить им КеиБЪ, «что та птица, которая жавет хищничеством и иутает всех пернатых, была прежде птицею? — Нет, то бьил человек, такой-же настойчивый, как и храбрый на

войне и дерзкий,—он был брат мой; звали его Дедалием; отцем у него был тоже тот, кто предвещает настуаление зари, последним исчезает на небосЕлоне. Я люблю носить в мпре, стараюсь ладить с соседями, брату-же моему нравились Кровавые войны. Но зато, приняв новый внд, хищничеством своим, которое отдавало ему во власть царей с их народами, он пугает теперь лишь голубок Тизбы. У Дедалия была дочь Хиона, чудная красавица; много мужчин искали её руки, и в четырнадцать лет Хиона была невестой. Случилось так, что Феб и син Май, возвращаясь один из своих Дельф, другой с горы Киллены, в одно время увидели Хину, в одно время и влюбились в нее. Аиоллон решился придти к деве и объясниться ей в любви ночью, но Меркурий не дремал, — он коснулся своим жезлом до лпца Хионы и усыпил ее. Когда-же она заснула от могучих чар бога, тот изнасиловал ее. Настала ночь. Звезды усеяли небо.

Феб принял на себя вид старухи и тоже испытал наслаждение, но не первый. Когда Хионе пришло время родить, из семени хатраго крылоногаго бога родился у ней сын Автолик, вор на все руки, который не уступал в илутнях своему отцу, из чернаго делал белое, из белаго—черное, от Феба-же—Хиона родила двойни—славный невец и игрок на Еифаре—Филаммон. Но какая польза вътом, что дочь Дедалия родила двойни, угодила обоим богам, что могуществен её отец, что звезднын бог был её дедом?—разве мало кому вредит слава. Хионе она действительно повредила—дочь Дедалия осмелилась унижать Диану, находить недостатки в её красоте. Страшно разгневалась богиня. «Похвалат меня по крайней мереза мои дела», воскликнула она и тотчас-же, натянув свой лук, пустила из него стрелу, наконечннк которой нронзил язык виновной Хионы.

Онемел он у ней; напрасно силилась дева выговорить хоть одно слово, — въуснлиях своих она истекла кровью п умерла. Тогда, обнимая бедную Хиону, я ондакивад ее, как

дядя, вместе с темъиутешал ъ милого брата. Но, оплакивая свою умершую дочь,отеки];ъ на мои слова утешения обращал так-же мало внимания, как скалы на рев моря. Когда-же Дедалий увидел Хиону на Еостре, он четыре раза порывался броситься в пламя, и четыре раза успевалп удержать его, Тогда братъпустил с я бежать со всех ног и, словно молодой бык, котораго ужалили в шею оводы, помчался по непроходимым дорогам. Уже тогда мне показалось, что Деталей бежит быстрее, чем человек; может статься, подумал я, у него на ногах выросли крылья, Итак, брат обогнал всех нас и, страстно желая смерти, достиг вершины Парнасса. Сжалился Аполлон над Дедалом, когда он бросился с высокой скалы, и превратил его в птицу, сдержал на. лету внезапно выросшими крыльями. Кривой иилюв с кривыми-я!е когтями дал бог моему брату, оставил ему прежнюю храбрость и силу большую в сражении с величиною.

Ястребом стал теперь Дедалий; всех птиц бьет он, ни одной не дает спуску: скорбя сам, заставляет скорбеть и других!» В то время, как сын Люцифера разсвазывал иро чудо, случившееся с его братом, в комнату вбежал, запыхавшись от сильного бега, пастух, Фокеец Анетор. «Пелеи, Пелей», вскрпчал он, «я припес тебе весть о несчастьи!» Пелей велел Санитару рассказать, в чем состоит оно. Недоумевает и боится и сам фракийский царь. «В полдень пригнал я», стал разсказывать пастух, «усталых быков к извилистому берегу моря. Одни из них легли на желтый песок и, лежа, смотрела на широкое море, другие лениво прохаживались взад вперед; некоторые, вытянув шеи, купались в море. Неподалеку от морского берега находился храм; на мраморном, ни золотом не обращал он на себя внимания, а густыми деревьями старой тенистой рощи.

Храм этот иосвящен богам—Нерею и его дочерям, как разсказывал иам рыбак, сушившии на берегу сети. Возле этого храма

было болото, поросшее густым ивняком и образовавшееся от морских приливов. Вдруг оттуда раздался страшный треск и шум, напугавший поди и жителей соседних мест, и из ивняка ВЫСЕОЧИЛЪ огромный зверь—волк; покрыта пеной и окровавлена была его страшная насть, огнем горели налившиеся кровью глаза. Хоть зверь свирепел п от бешенетва, и от голода, нобегаенство в нем было сильнее, потому что, убивая быков, он не забэтился о пиш;е, не хотел утолить своего страшнаго голода: волк, словно враг, резал да резал все стадо. Некоторые из нас, защищая его, были страшно искусаны и умерли. Берег и море вблизи его покраснели от крови; в болоте ревела скотина. Время дорого; положение такое, что нельзя много раздумывать, одно только остается нам сделать—собраться всем, взять с собою оружие и идти в бой», закончил пастух.

Пелея не смутила весть о несчастии — он вспомнил о своем преступлении и догадался, что то бедствие наслала овдовевшая дочь Нерея, желая почтить тень убитаго Фока, Этский царь велел своим людям вооружиться, взять страшвыя копья и хотел было сам идти вместе с ними. Но супруга Кепка, Алкиона, испугавшись шума, выбежала из своей комнаты. Царица еще не успела причесать своих волос, распустила косу, кинулась мужу на шею, с плачем стала просить его поехать вместо себя кого-нибудь другаго, щадя одну жизнь, сохранить две. «Не бойся, прекрасная, любвеобильная царица», говорит Алкионе сын Эака, «я вполне благодарен Кеику за его готовность, я хочу не сражаться с невиданным чудовищем, но умилостивить богиню моря!» Бнл высокий маяБЪ, на вершине которого горел огонь, отрадный для усталых мореходцев.

Пелей со спутниками вошли туда и увидел распростертых по берегу, ревущих быков, увидели и губителя-зря; окровавлена была его морда, кровью забрызгана длинная тереть. Тогда Пелей простер руки к далекому морю и стал молить лазурную Псамату,

чтобы она простила и помогла ему. Но та не тронулась мольбами Эакова сына: прощенье супругу испросила у ней Фетида. Но волка, разлакомпвшагося кровью, нельзя было удержать от ужасной резни до тех пор, пока оп, впившись в шею израненной телки, не превратился в мраморную статую. Все, кроме цвета, осталось у зверя: цвет камня говорил, что волк уже не живой, что его нечего бояться. Но рок не судил беглецу Пешего поселиться и в этой земле: скитаясь, изгнанник пришел в землю Магнитов, и там Гемониец Акаст очистил-ь его от убийства. Между тем Кепк, встревоженный и глубоко огорченный несчастиями, случившимися с братом и после того, решился сходить вопросить утешение рода человеческаго— священный оракул кларосскаго бога: преступный Форбант со своими Флегийцами сделал дедьфийскии храм непристунным. Освоем намерении Кеик прежде всего рассказал тебе, верная Алкиона.

Внезапная дрожь пробежала по еятеду; словно воск, побледнело лице, по щекам царицы потекли слезы. Три раза силилась Алкиона сказать слово и три раза лишь орошала лице свое слезами. «Въчем провинилась я пред тобою, мой милый, что ты изменился сердцемъ», говорила она, прерывая рыданиями свои нежныя жалобы, «где твоя прежняя постоянная любовь ко мне? Или ты уж может быть счастлив один, в разлуке с Алкионой? Уж ты решаешься ехать в далекое путешествие, уж я стала милее для тебя в отсутствии.? Когда-б я знала, что ты отправится в дорогу сухим путем, я только-бы печалилась, но еще не боялась, мое горе было-бы без страха, но страшпт меня море, мрачный вид его пучпны; недавно впдела я выброшенныя на берег доски с разбптаго корабля, часто читала надписи на гробницах, где нет покойников.

Не надейся до-напрасну в своем сердце на своего тестя, внука Гипота, который запирает в пещеру буйные ветры, по своей воле утишает море: как только внпустят ветры, они взвол

нуют море, и нячем нельзя утишить их, — в их власти любая земля, любое море;онп даже гонят тучи нанебе и, яростно сталкиваясь с ними, заставляют их высекать яркия молнии. Чем больше я знаю ветры, — а я хорошо знаю их, так как ребенком часто видела их в жнлиш;е своего отца,—тем более убеждаюсь, что их нужно бояться. Но, если ты твердо решился ехать, милыии суируг, то возьми с собою и меня—по крайней мере обопх нас будут качать волнн, и я не буду бояться ничего, кроме того, что испытаю сама; вместе испытаем мы всякия опасности, вместе понесемся по широкому морю!» Тронули эти речи и слезы звездорожденного супруга дочери Эола, потому что и сам он любил Алкиону не менее, чем она его. Но не хочет Кеик отложить своего предприятия, поездки по морю, не хочет и разделять опасностей с Алкионой.

К своим словам Кеик прибавил такого рода утешение—одно оно успокоило любящую женш;ину: «хоть и тяжела мне всякая разлука с тобою, но, клянусь тебе лучами отцевскаго светила, я буду дома, прежде чем успеет дважды народиться луна, если только не задержит меня воля богов!» Обнадежив Алкиону подобными обещаниями насчет своего возвращения, Кеикътотчас же велел вытащить судно из дока, оснастить его и спустить в море. Когда Алкиона увидела судно, то опять задрожала и заплакала, словно чуяла будущее. Обняла она, бедная, своего мужа, грустао сказала ему последнее «прости:» и без чувств упала на землю. В то время, как Кеик хотел было помедлить, сильные гребцы налегли своею мощною грудью на два ряда весел и в такт стали разсекать волны моря. Открыла Алкиона своп заплаканные глаза и прежде всего увидела мужа: на изогнутой корме стоял он, делал жене знаки рукою, ннате знаки отвечала ему Алкиона.

Когда судно стало все больше и больше отдаляться от берега, когда глаза царицы не могли уже различить лнц моряков, она, пока было можно, следила взорами за убегавшим судном; когда

же оно удалилось еще на большее расстояние, и его нельзя было видеть, жена Кепка все-таки смотрела на флаг развевавшийся на высокой мачте. Когда-же уж не стало видно н флага, Алкиона печально пошла в свою осиротелую спальню и легла на ложе. Войдя в комнату и увидя ложе, Алкиона снова зарыдала, вспомнив, что она одна, без мужа., Кейк со спутниками вышел нз гавани. Ветер стал пошевеливать канатами; матросы перестали грести, привязали к верхушке мачты равы и распустили все паруса, чтобы дул на них попутный ветер. Не менее, покрайней мере не более половины найти проехало судно по морю; далеко были оба берега, когда к ночи море стало пениться от огромных волн; яростнее задул пронзительный Австр. «Скорей снимайте высокия райны», кричит кормчий, «и плотней привязывайте к ним паруса!» Кормчий отдает приказ, но его заглушает встречный ветер; рев моря не дает расслышать ничьего голоса.

Однако одни матросы сами стали иоспешно убирать веела, другие—укреплять борт суднз, третьи—свивать паруса; некоторые стали черпать из судна воду, выливать шоре в море, другие убирать райны. Все это делалось безо всякаго порядка, а между тем усиливалась грозная буря, — со всех сторон сталкиваются между собою ветры и вздымаются грозныя волны. Боится сам кормчий: не знает он,в каком соетоянии находится судно, не знает, что приказывать, что запреш;ать,—так велика опасность, так безсильно перед нею человеческое искусство! Вот раздаются крики людей, скрип канатов; с шумом набегают волны друг-на-друга; па небе грохочет гром. Волны, вздымаясь, кажется хотят достигнуть до неба,—до нависших туч долетают их брызги. И то желтый, одного с ними цвета, песок вздымают со дна волны, то чернее вод Стикса; то утихнут оне, то снова заболеют шишан];ею пеHoft.

Въсвою очередь тожеделается исъсамим брагинским судимы то, поднявшись вверх, оно, словно с вершины горы,

гдядит на долину, в глубь Ахеронта, то, когда опустится вниз, а кругом его встанут воды, кажется, будто из адсЕой бездны смотрит на далекое небо, то страшно трещит, когда водна ударпт его в борт, трещит не тише полураз рушенной башнп, потрясаемой от времени до времени ударами же\йЗнаго тарана или баллисты. Как идут грудью на выставленную вперед рогатину свирепые львы, разъяряясь на бегу еш,е более: так шли на палубу судна и вздымаемыя иорывиетнм ветром волни и покрыли ее. Уж, лишившись связки из воска, расдадается обшивка нижней части судна,— открывается широкая щель, дающая дорогу смертоносным водам. Вот из разверзшихся облаков начинает лить проливной дождь, — подумаешь, все небо хочет соединиться с морем, а разъяренное море достичь до неба. Паруса взмокли от дождя; с водами неба смешиваются воды моря. Мрачно небо, а темная ночь становится еще темней от мрака бури и своего.

Но эту тьму нрорезнвают и освещают яркие молнии, их огнем светится вода; уж она проникает в пазы судна. Как храбрейший изо всего войска вопн то и дедо бросается к стенам защищаемаго города и, воспламеняемый любовьюЕ славе, достигает, наконец, своей цели и вз множества своих товарищей вскакивает на стену одии: так, когда огромныя волны девять раз разбивались о бока судна, поднялся и стремительно покатился более огромный, чем другие, десятый вал и не прежде иерестад оп осаждать разбитое судио, пока не взошел как-бы на его стены. Таким образом часть моря еще пыталась проникнуть в судно, часть-же уже была внутри его. Все матросы трепещут, вак трепещут жители города, когда одни из врагов подкапываются под городские стены извне, а другие овладели ею внутри. Бессилия.но искусство; все иалидухом. Сколько катится воли, столько, кажется, несется и вторгается смертей.

Одни матросы плачут, другие—цепенеют от страха, третьи завндуют умершпм; этот молится богам, простирая

руки к небу, котораго не видит, молит их о помощи; тому приходят на ум братья п родители, другому — семейство н дети; сювом, каждому то, что у него осталось дома. Об Алкионе думает Кенг, других мыслей у негонет насердце, и, хоть об ней одной тоскует он, но в тоже время и радуется тому, что с ним нет супруги. И хотелъбы Кенг взглянуть еще раз на берега отчизны, в последний раз кинуть взор на свое жилище, но не знает, где оно: так клокочет море, клокочет, словно водоворот. Чернее тучи заволокли все небо д своею нависшею тенью удвоили мрак ночи. Ломаются корабельные мачты от напора вихря, смешанного с дождем, ломается и руль, а волна, гордясь своим успехом, поднялась, словно победитедьница, н изогнулась, смотря с презреньем на другия волны.

Если-б кто-нибудь сдвинул со своего места Афои или ИИинд и бросил их целиком в широкое море, то они упали-бы стремглав с силою не меньшею чем та волна, которая своим страшным ударом потопила судно. Виестес нпм погрузилась в пучину и большая часть экипажа, не могли они вынырнуть навоздух и погибли. Несколько человек ухватилась за обломки судна; держится за них своею рукою, Которою держал скипетр, исаа Кеик. Тестя и отца признает он на помощь и, увы, напрасно, но чаще повторяет ловец имяАлкионы: о ней вспоминает он, ее представляет в своем воображении. И хочет Кепку, чтобы къочамъАЛЕИ ОНЫ пригнали волны его тело, чтобы руки милой схоронили его труп. Пока плыл Кеик, он всякий раз, как только волны давали ему открыть рот, призывал отсутствующую супругу и самим волнам нашеитывал её имя. Но вот из морской пучины поднялась черная волна, разбила корабельные обломки п покрыла голову Кеика.

Мрачен был Люцифер в ту ночь, его не было видно, а так как не мог он уйти с неба, то скрыл свой лик густыми облаками. Между тем дочь Эола, не зная о своем страшном горе,

считала ночь и то торопилась кончить одежды, которые надел-бы её супруг, то те, которые наденет сама она. Но напрасно ждала Алкиона возвращения Кеика! Хоть перед всеми бессмертными воскуряла фимиам благочестивая царица, однако всего чаще посещала она храм Юноны. Стоя у жертвеннцкз, она молилась за своего погибшего мужа, молилась, чтобы неи)единым воротился он, чтоб не увлекся другою женщиной. Но изо всех этих просьб могла быть исполнена только последняя... Не могла богиня Юнона выносить долее моления царицы за её умершего супруга.

«Ирида, верная исполнительница моих повеленииЬ, говорить Юнона, не желая, чтобы нечистыя руки прикасались к её жертвеннику, «иди скорей во дворец снотворнаго бога и вели ему, чтобы в споввдении нредстал нред Алкионой призрак погибшаго Кеика, коворнй возвестил-бы ей правду о своей смерти!> Так говорила Юнона, и Ирида, надев на себя тысячецветную одежду, радугою прорезала небо и, исполняя приказание богини, отправилась в скрытое облаками жилище бога сна. Неподалеку от земли Еиммериан, в желобоватой горе, находится глубокая пещера, жилище и убежище бога сна. Никогда не заглядывает туда луч солнца, ни при восходе,нп в полдень, ни при закате; смешанный с мглою туман поднимается из земли и наполняет то место полумраком. Украшенный гребнем петух не возвещает там утра своим пением; не нарушают тишину своим лаем чуткие псы или еще более чуткие гуси.

Не слышно там рева зверей и скота; ветерок не качает ветвей деревьев; не слышно и людского говора: глубокая тишина царствует там. Однако из-иод подошвы горы течет с журчанием источник Лета; вода стучит камешками и навевает этим дремоту. Перед входом в пещеру цветет пышный мак и те бесчисленные травы, из сока которых богиня прохладной ночи Добывает сон и разсевает его по объятой сумраком земле.

Нет в жилище Сна ни одной двери, чтобы не Скрипели оне, поворачиваясь па петлях, нет при них ни одного привратника. В глубине пещеры стоит высокое ложе изъчернаго дерева; на нем послан пуховик одного цвета с кроватью, покрытой темным одеялом: там лежал сам бог сна, раскинувшись от неги. Всюду возле него, в разных видах, лежали в разных положениях бестелесные сновидения; пх было столько, сколько Колосьев приносить нива, сколько листьевь бываеть на деревьях, сколько песчипок в прибрежном песЕе. Когда пришла туда дева Ирида, раздвинув рукою лежавшие на дороге сны, то блеском своей одежды осветила жилище бога. С трудом поднялъСонь свою голову, открыл смыкавшиеся от дремоты глаза и снова закрыл их; снова закачалась голова бога и подбородком стала ударять в грудь. Наконец Сон проснулся, оперся на локоть и сталь спрашивать Ириду,—он узнал богиню—зачем пришла она.

«О Сонь, успокоение всего существующаго>\ говорить ему Ирида, «Сон, кротчайший из бсгов, мирь души, тот, от кого бегут заботы, ты, который освежаешь усталое отъднев ныхь тревог тело и снова делаешь его способнымь в труду, пошли, Сон, кь Алкионе, н;ипуп];ей в Геркулесовой Трахпне, призрав, который прннял- бы настоящий вид её царственнаго супруга, сделавшись потерпевшим кораблекрушение: так приказываеть тебе Юнона!» Исполнпв свое поручение, Ирида удалилась—не могла она выносить долееудушлпваго воздуха, побежала, когда почувствовала, что ее начппает одолевать дремота, я по той-же радуге, по которой шла недавно, воротилась домой. Бог-же сна разбудил из множества своих сыновей искусно принимающего вид других Морфея.

Нпкто другой не умел лучше его исполнять прпказаиия своего отца—принимать чужую походь-у, впд и голос; ту же одежду, какую носнль тот человек, падевал и Морфеи; он говорпл даже его любимыя поговорки. Морфей прпнимад дишьчеловеческий впд, но у Сна быль другой сыпь—-тот преврат;ался вь зве

1 p e t, птщ п огромных змей; боги звали его Икелом, смертные—Фобетором. Искусство третьего сына Сна, Фантазма, было различно от прочих: ловко превращался он в землю камень, воду, дерево, словом во все неодушевленные предметы. Эти сыновья Сна являются ночью, царям и героям, остальные—народу, черпии. Обходить братьев старый бог сна и выбирает для исполнения приказания дочери Тавманта изо всех их одного Морфея. Потом бог в сладкой истоме снова опустил свою голову и пропал в высоком пуховике. Полетел Морфей; не шумят его крылья во мраке ночи. Быстро прибыли онь в столицу Германии, снял свои крылья и сталь Крепком. Приняв его вид, Морфей посинел, словно мертвец, и обнаженным - гталъу изголовья своей верной супруги. Видно было, что влажная была его борода, а с мокрых, отяжелевших волос текла вода.

Склонился тогда Морфей над ложем Алкионы и сь рыданиями говорил ей: «узнаешь ли ты Кеика, моя бедная супруга, или мое лице исказилось от смерти? Всмотрись, ты увидишь вместо своего мужа его тень: погиб я, Алкиона, не помогли мне твои молитвы, не ждя понапрасну моего возврата. В Эгейском море дождливый Австр настиг мой корабль; в разные стороны кидали его огромные волны и разбили: утонул я, напрасно повторяя твое имя. Обь этом слышишь ты не от лживаго вестника, не от пространной молвы—сам я, потерпевший крушение, разсказываго тебе про мою смерть. Встать зке скорей и пролей слезы, падение траурное платье, не попусти, чтоб неоплаканныл сошел я в призрачный Тартар!> Морфей говорил этотаким голосом, который Ллкиона могла признать за голос мужа; казалось, непритворно плака.и оп и делал те же ж.есты, что и Кеик.

Застонала и зарыдала Алкиона, в забытье замахала она руками н, силясь обнять муа;а, ловила воздух. «Подожди», восклицает она, «куда бежишь ты, нойдем вместе!...> Очнулась Алкиона, испугавшись своего крепка и призрака мужа, и

сперва посмотрела, не стоит ли он там, где она только чтовпдела его. Накрик царицы вбежали слуги и внесли огонь. Когда нигде не нашла Алкиона своего мужа, то стала она бить свое лице, разодрала на груди одежду и ударяла себя в грудь. Не хотела Алкиона распускать своих волос и стала рвать их. «Не стало, не стало Алкионы», восклицала царица, когда кормилица стала распрашивать ее о иричине горя, «—погибла она с ыилым Кеиком. Не утешайте меня: мой муж потерпед кораблекрушение и погиб,—а видела и узнала его, простирала руки, желая удержать его, когда он удалялся, — то бнл прпзраЕ, но призрак живой, настоящий. Правда, если вглядеться, то лице его не имело обычной прежней своей красоты: бледен и наг показался Кеик мне бедной; с волос его еще текла вода....

На этом самом месте стоял он, несчастный», и Алкиона искала, не оставил ли Ееик после себя какнх-нибудь следов... ®Вот что чуяло мое вещее сердце>, продолжала царица, «когда я просила тебя не покидать меня, не ездить по морю. Да, я хотела, чтобы, идя на сиугерть, ты и меня взял с собою,—для меня гораздо лучше било идти с тобою: никогда не разлучались мы ири жизни, не разлучились бы и но смертии... Теперь же я гибну заочно, заочно качают меня волны, в море тону я, хоть и не была на мореи Черствее самого мора было бы мое сердце, если-бъярешилась долее влачить свою жизнь, если-б пыталась пережить такое горе! Но я не буду бороться с ним, бедный супруг, и не расстанусь с тобою; теперь, по крайней мере, буду твоею спутницей.

Если не в одной могиле, не в одаой урне будет покоиться наш прах, то хоть под одною плитой, если не вместе со мною будут покоиться твои кости, то хоть рядом написаны будут наши имена!» Не могла более говорить Алкиона от скорби; при каждом слове она била себя в грудь, и из бичуемой груди вырывались стоны. Было утро. Печально вышла Алкиона из своего дворца на берег моря н отыскала то место, где прощалась она

с мужем. «Здесь на берегу Кеик снялся с лкоря, здесь, уезжая, он поцеловал зиеня», говорила Алкиона, идя по берегу. Вспомнив обо всем, что произошло на том месте, супруга Кепка взглянула на светлое море и увпдела, что далеко пдывет по нему что-то похожее на человедеское тело; что было это, сразу нельзя было заметить, когда же гонимый волнами труп стал понемногу приближаться, то было ясно, что это человеческое тело, хотя оно еще находилось на далеЕом разстоянип. Не знала Алкиона, чье это было тело, но, так Еак то был утопленник, то смутилась царица от зловещего предзнаменования. «О, как несчастен, ЕТО бы ты ни бнлъ», воскликнула она, хоть жалела человеиа неизвестнаго ей, «несчастна и твоя жена, если есть эта. у тебя!» Между тем гонимое волнами тело приближало(;ь; чем более всматривается в него Алкиона, тем более и более падает она духом.

Уж труп прибило к берегу, уж царица разсматривает, чей он, и увидала, что то был её супруг.<Ф, он», восклпцает Алкиона и начпнает терзать свое лице, рвать волосы и платье. «Таким-то возвратился ты ко мне, бедныи мой супругъ», говорит царица, простирая к Кеику свои дрожащия руки... Выдавалась в море плотина, сделанная руками человека; ока прежде всего смиряла ярость пучины и ослабляла прибой волн. Вскочила на плотину несчастная Алкиона—удивительно, как могла она сделать это!—и, превратившись в птицу, полетела, тихо разсекая воздух своими молодыми крыльями п касаясь вмп поверхностп вод. Пока летела АлЕиона, она свовм тонким носпком издала трескучий, похожий на горькую жалобу крш;ъ. Когда же коснулась она немаго, безжизненпаго трупа Ееика, то обняла похолодевшее тело любпмаго человека молодыми своими крыльями, напрасно силясь иоцеловать его слювом.

Почувствовал ли это Кепко волны лп подняли, как казалось, его голову, смертные не знали наверно. Но Кеик чувствовал. Сжалились наокИревраицеыие.

нец боги над Киком и Адкионой и обоих их превратили в ппц. Одинакова была их судьба, но и тогда не перестали они любить друг друга; и в итицах остался брачный союз: совокупляясь, выводят они детей; семь тихих зимних дней сидит Алкиона в своем пловучем гнезде,—тогда спокойно море: Эол крепко стережет ветры, делая море тихим ради свопх внуков. Какой-то старик любовался, как зимородки парами летали по широкому морю и хвалил их за любовь, сохраненную до конца жизни. Сдучившийся вблизи сосед его— а, может быть, и сам он—сказал, показывая на длинноногаго нырка: «вон и та голенастая птица, которая, как ты видишь, летает над морем, из царскаго рода. Если разобрать по порядку непрерывающуюся родословную Зака то можно найти, что в числе его предков были Ил, Ассарак, похищенный ИОпитером Ганиыед, старый Лаомедонт и Приам, которому суждено было впдеть иадение Трои. Эзак был брат Гектора.

Не случись с ним чуда в ранней юности, быть может, он был бы славен не менее Гектора, хотя последняго родила дочь Диманта, Эзака же, говорят, родила тайно в лесу на Иде Алексироя, дочь двурогаго Гранина. Зак ненавидел города, удалился изъпышнаго дворца, стал жить в пустынных горах и скромных деревнях и только изредка ходил на собрапия Троян. Но не черствое, не незнавшее любви сердце было у юноши: часто гонялся он но всем лесам за Гесиерией, дочерью Кебрена, и однажды увидел, что она, распустив по плечам свои волосы, сушит их на солнце, сидя на берегу отцовской реки. Заметив Зака, нимфа помчалась, С.10ВН0 испуганный оленьот серого волка, с.)явно речная утка от ястреба, напавшего на нее в то время, когда она отошла далеко от озера. Гонится Троянец за нимфою; он мчится за нею движимый любовью, она же в страхе бежит от него.

Но вот таившаяся в траве ехидна вонзила в ногу беглянки свое кривое жало;