Книга тринадцатая

Аякс, — Гекуба. — Мемнонь. — Дочери Ания. Вместе уселись вожди; сзади их встали воины. Из среды вождей поднялся владелец семикожнаго щита—Аякс. Худо скрывая свой гнев, сердито взглянул он на берега Сигея, где стояли корабли Гревов, и, указывая на нвх рукою, воскликнул: <о, Юпитер, неужели мне придется защищать свои права пред этими кораблями, неужели моим противником будет Улис?— Не он ли бежал перед факелом Гектора, которого я отразил и прогнал от этих кораблей! Должно быть, состязаться с помощью красноречия безопаснее, чем показывать свою силу в бою. Я не мастер говорить красно, он—сражаться; на сколько я силен в суровом военном деле, на сколько дорог в войске, на столько опасен Улис своим красноречием. Но я думаю, Пела.э

1 ги, что нет нужды разсказывать вам о моих подвигах, — вн знаете их, Улис же пусть разскажет про свои: он совершал их без свидетелей, одна лишь ночь впдеда их. Я признаюсь, что прошу тебе большой награды, но соперник мой уменьшает её цену: Аяксу нет основания гордиться, получив то, на что расчптывад Улисс, как бы велико оно ни было. Улисс уже теперь получил награду в этом состязании: если он и будет побежден в нем, то про него скажут, что он состязался со мною. Я же, если и усомниться в моей храбрости, могу похвастаться своим знатным происхождением: я сын Теламона, который под начальством мужественнаго Геркулеса взошел на стены Трои, который на пагасском корабле ездил в Колхиду. Теламон бшъсыном Эака, который судит молчаливые тени усопших там, где возится с тяжелым камнем сын Эола, Сизиф. Могучий Юпитер признает Эака своим сыном, не отказывается от него.

Итак, Эак приходится правнуком Юпитера. Но мое происхождение было бы ни причем, Ахейцы, если-б я не приходился родней славному Ахиллу: он бнд моим братом, я прошу наследства после брата. Зачем сын Сизифа, Коварством и пронырством похожий на своего известного отца, навязывается в родственники потомкам Эака? За то ли не отдадут мне оружие, что я прежде Улиса, безо всякого принуждения, пошел на войну? Неужели более достойным окажется тот, кто взялся за оружие последним, ETO уклонялся от похода, притворяясь безумным, пока сын Навплия, более сметливый, чем Улис, не открыл, на свою беду, выдумки труса и не заставпл его взяться за оружие, чего тот так избегал? Неужели оружие достанется всего скорее тому, кто не хотел за него браться, неужели я буду лишен чести получить наследство после родственника за то только, что первый предоставил себя опасностям?

Настоящее ли, мнимое лп было безумие Алиса, лучше было бы, если-б ему поверили: никогда не пришелъбык фригийским

твердыням этот человек, зачинщик вечной подлости, и ты, сын Пеанта, не был бы в укор нам потянут на Лемносе! Говорят, теперь ты, Филоктет,, скрываясь в лесной пещере, своими стонами трогаешь камни и молишь сыну Лаэрта того, чего заслужил он, и, если только существуют боги, молишь не напрасно! Итак, теперь тот, ЕТО ПОЕлялся идти вместе с нами па войну, один из вождей, получпвшин в иаследство стрелы Геркулеса, увы! страдает от болезни ц голода, питается птицами и одевается в их перья, тратит на охоту за дичью те стрелы, от которых суждено погибнуть Трое! Но, если Филоктет жив, то потому только, что не поехал вместе с Упсом. Хотел бы и несчастный Паламед оставаться лучше дома: жив был бы он или, по крайней мере, умер бы своею смертью.

Мстя Паламеду за обличение своего притворного безумия, Улисс выдумал, будто тот хочет изменить делу Данайцев, и доказал свое лояиное обвинение тем, что указал Грекаи золото, которое сам раньше зарыл. Таким образом Лпс или изгнанием, пли убийствам ослабил силы Ахеян: такие средства употребляет Улисс, так опасен он! Полоа;им, он красноречивее честпаго Нестора, одпаиио не добьется, чтобы я не вменпл ему в вину того, что он покинул Нестора: предан был дряхлый старец своим товарпп],ем, Улисом, когда отстал из-за раны своего коня. Что это не выдумано мною, хорошо знает сын Тидея, который остановил Улисса, когда его то п дело звал но имени Нестор, остановил и друаиески стал упрекать за трусливое бегство. Справедливо судят боги о делах смертных: вот н тот, кто не номог товарппи;у, сам стал взывать о помопи,п, но, как покинул других, так был покпнут п сам: сам произнес суд над собою.

Стал Улисс звать товарищей; я прибежал и увидел, что он дрожит п побледнел от страха, боится предстоящей смерти. Выставил я вперед свой огромный щпт и прикрыл пм лежавшего Улица, сиас

от смерти труса: не велика моя заслуга! Если ты не намерен бросать состязаться со мною, то пойдем снова на то место; считай меня врагом, представь, что ты ранен и будь такнм же трусом, как п тогда,—спрячься за свой щитъи, прикрываясь тг, сразись со мною! — Но, когда я спас Улпса, который будто бы гак обезсилел от рант,, что не мог стоять, то оп целехонек пустился бежать! Показался Гектор; вместе с ним приняли участие в битве и боги. Куда кидался он, там трепетали не только такие, как ты, Улнс, но далее и храбрецы: так грозен был Гектор! Огромный камень бросит я вблизи во врага, одерживавииаго победу в кровавой битве, и свалил его наземь. Когда же Гектор стал вызывать любого на единоборство, одпн я не испугался его. Вы молились за меня, Ахейцы, боги услышали ваши молитвы: не мог победить меня Гектор, если вы хотите знать, чем кончился тот поедпнок!

Вот, по воле Юпитера, Троянцы пошли с мечом и огнем на флот Данаев. Куда делся тогда краснобай Улисс? Конечно, я прикрыла своею грудью множество кораблей, залог возврата вашего на родину, — отдайте же мне доспехи хоть за спасение столькпх кораблей! Говоря откровенно, гораздо больше чести этим доспехам, неягели мне: моя слава неразлучна с вашей, и не Аякс добивается доспехов, а они хотят принадлежать Аяксу. Пусть Итакиец сравнить мои подвиги со своими: смерть Реза, труса Долона, иохпщепие Приамова сына Гелена и Палладия, — ничего пз этого не происходило днем, ничего не обошлось без Диомеда. Раз, уа;ъ если вы отдадите эти доспехи за такие ничтозкпня услуги, то поделите их, и большая часть будет принадлежать Диоыеду.

Да и зачем Итакийцу оружиеИ—Тайком, всегда без оружия, обделывает он свои делиишкп, хитростью обманывает неосторожнаго врага: одип яркий блеск золотаго шлема отифоет твои умыслы, выдаст тебя, когда ты где-нибудь прптаишся. Но Голова Дулпхиица даже не выдержит столь тяжелого шлема

Ахилла, его пелионское копье будет сдпшком тяжело для слабых рук, да п щит ( ПО ) героя, на котором вырезано изображение обширнаго ыира, не прилично держать трусу в его назначенной для мошенничества левой руке. Зачем же ты, глуииец, просишь дара, который тебе не по-силам?—Еслп Ахейца ошибочно отдадут тебе доспехи Ахилла, то не грозою для врага, а его добычею будут они. Нельзя тебе будет и бежать, трус пз трусов, потому что придется нести такую тяжесть. Вспомни ито, что твой щит, так редко бывавший в бою, цел, мой же пробит бесчисленными ударами копий и ожидает смеси. Наконец, что толву в словах,—покажем себя на деле: бросьте доспехи героя в середину врагов, ведите их достать оттуда и дайте в награду тому, кто принесет их обратно!» Кончил свою речь снн Теламона, и неясный говор раздавался в рядах воинов вслед за его словами, пока не явился сын Лаэрта.

Потупив глаза свои в землю, он чрез несколько времени поднял их на вождей и начал свою нетерпеливо ожидаемую речь—в его увлекаюпи;ем красноречии была особенная прелесть: «если-б мои и ваши молитвы, Пелазги, были услышаны богами, нам не пришлось-бы колебаться, решая спор о наследстве такого героя: ты, Ахилд, обладал-бы своими доспехами, мы—тобою. Но, так кав злая судьбина отказала в этом мне с вами», — тут Улис, как-бы плача, утерь рукою свои глаза—«то кому-же всего скорее может достаться наследство после великаго Ахилла как не тому, кто привел Данайцам великаго Ахилла?..

Лишь-бы только Аяксу не принесло пользы кажущееся, а на самом деле свойственное ему тупоумие, мне-же не повредид-бн мой ум, который всегда приносил вам пользу,—мое Ерасноречие,—если только есть оно у меня—красноречие, теперь защищающее обладателя им, а под час и вас, пусть будет безпристрастно: не каждый отказывается от своего добра. Едвадн можно гордиться своим происхождением, своими

предками или теи, чего мы не сделали сами. Но, если уж Аякс сказал, что он правнук Юпитера, то родоначальник и моего рода тоже Юиптер; даже в том-же колене, как и АЯЕСЪ, происхожу я от него: отец мой—Лаэрх, отец Лаэрта— Аркезий, у Аркезия—ИОпитер; никто из нихънебыл ни преступником, ни изгнанником. С другой стороны, по матери, я тоже знатнаго происхождения от килленскаго бога, боги— родоначальники моего рода п со стороны отца, п со стороны матери. Но я прошу спорных доснехов Ахилла не потому, что я знатнаго происхождения по матери, не потому, что отец мой не обагрял своих рук в крови брата: по засдугам вашпм цените вы дело, лишь-бы только не поставлено было Аяксу в заслугу то, что Тедамон и Пелей были братья,— присуждая эти доспехи, вы награждайте за храбрость, не принимая во внимание родственных отношений.

А если уж нужно искать самого близкого наследнпка Ахиллу, то жпв отеЦ его Пелей сын Пирр. Причем-же тут Аякс?—Отнесите эти доспехи во Фтию или Скирос. Не меньше прав на подучение наследетва, чем Аякс, имеет двоюродный брат Ахилла—Тевкр. Но разве он просить себе доспехов, а если бы и просил, то неужели получил бы их? Так как теперь дело пдет об одних только подвпгах, то мне придется, конечно, сказать, что я совершил их больше, чем можно хотя кратко передать на словах; но я стану разсказывать по порядку. Мать Ахилла, дочь Нерея, зная наперед, что её сын умрет раньше времени, есин отправится под Тиюю, и желая спасти Ахилла, нарядила его в девпчье платье и провела всех, в том числе и Аякса. Я-же выбрал товаров для женщин и скрыл в нйх оружие, чтобы порадовалось ему сердце героя. Еше не успел он взглянуть на женские наряды, как схватит щпт и копье.

«Сын богини», сказал я Ахиллу, тебе суждено погубить Пергам,—что-же ты колеблешся разрушить стены славной Трои?» В моих руках оказался юноша, и я дал возможность герою совершить геройские подвиги. Стало

1 быть, подвиги Ахилла мои подвига: яранил в бою копьем Телефа и, победив, спас, когда он стад просить пощады; я разрушпд Фявы; зпайте, что я взяд Лесбос, Тенедос, Хризу, Киллу, города посвященные Аполлону, и Сирос; будьте уверены, что мною разрушены и сравнены с землею стены Лирнесш. Не говоря о другом, кто-же, как не я, прпвел вам того, кто убил грознаго Гектора, — благодаря мне, нет па свете славпаго Гектора, Я прошу оружия Ахилла в обмеп за то, благодаря которому я нашел Ахилла: ядал его ему живому и после смертп прошу обратно. Когда за оскорбление, нанесенное одному человеку, вступились все Данайцы, в эвбейской Авлиде собралось множество их кораблей. Долго ждали они попутного ветра, но его не было или он был противный. Оракул дал грозный ответ: велел Агамемнон принести в жертву разгневанной Диане его невинную дочь.

И слышать не хотел об этом отец, рассердился он на самих богов: он был царь, но и отец... Я свонм красноречием уговорил Агамемнона пожертвовать чувством нежнаго отца для общаго блага; а — да простит каюицагося сын Атрея-—признаюсь теперь, как - бызащищал щекотливое дело перед враждебными мне судьями! Но благо народа, обида, нанесенная брату, и верховная власть, принадлежавшая Агамемнону, заставили его искупить свою честь кровью дочери. Я-же был послан к матери Ифпгепии, которая не слушалась ничьих советов и была обманута хитростью. Если-бы за этим пошел сын Теламона, то еще до спх пор корабли наши не могли-бы отправиться в нуть пз-за того, что не бы.10 попутнаго ветра! Каии смелый оратор, я был отправлен в твердыню Илиона.

Когда я вошел во дворец даря славной Трои— он еще был полон героев—,то без страха изложпл поручение, данное мне целой Грециеп и стал обвинять Парпса, требуя от него вместе с Еленою п похищенную им добычу. Тронул я своею речью Приама и его родственника, Антенора; но Парис с братьями п сообщниками едва не подняли на меня

своих дервновенных рук — ты сам знаешь это, Меяелай,—в тот день я с тобою впервые спознался с опасностью! Долго было-бы мне рассказывать, сколько пользы принес я словом и делом во все время продолжительной войны. После первых битв враги на долго заперлись в стенах города,— нам нельзя было сражаться с ними в поле; наконец, на десятый год пришлось таки биться, Что-же делал в то время ты, Аякс, ничего не видевшии, кроме битв, чем ты был иолезен? Но, если ты спросишь, что делал я, то знай-же — я устроивал засады врагаы, окопал рвом яаш лагерь, убеждад союзников терпеливо переносить скуку затянувшейся войны, учил ихг, как добывать продовольствие и оружие для войска, шел туда, где во мне нуждались. Но вот, по воле Юпитера, царь Агамемнон, обманутый сновидением, велел бросить начатую войну. Агамемнон мог оправдывать свое поведение, опираясь на того, кто дал его.

Но протпвился-ли этому АЯЕСЪ, требовал-ли он разрушения Пергама, делад-лп то, что был в силах, — сражался ли? Почему он не останавливал уходивших, почему не взялся за оружие, не подал примера нестройной толпе? —Ведь для Аякса, если только он не хвастает, это не стоило никакого труда! Да разве сам-то Аякс не бежал?—Я видел, со стыдом видел, как ты показа л тыл и хотел позорно сесть на свой корабль!—«Что вы делаете, друзья», тотчас восклиЕпул я, "ЧТО за безумная мысль пришла вам в голову—уходить пз-под на половину взятой Трои? С чем, кроме позора, поедете вы на родину на десятый год войны?/) Так, или приблизительно тав, говорит я; само горе сделало меня красноречивым, пя обратно вернул беглецов от кораблей.

Сын Атрея стал потои созывать своих побледневших от страха товарищей,—Аякс даже н тут не осме' лился раскрыть своего рта: вместо него дерзнул поносить вождей бранью Терспи, но опять таки, благодаря мне, не безнаКазно. Я воодушевился истал убеждать испуганных вой

нов идти на врага, напоминая им об их прежней доблести. Сътехънор все подвиги, которые на первый взгляд кажется совершил Аякс, совершил я, воротят назад беглеца. НаЕОнец кто из Данаев похвалить тебя или возьмет себе в товарищи?—Между тем мне поверял свои тайны сын Тидея, меня внбрал он себе в товарищи и всегда полагался на Улиса. Что нибудь да значит, что изо всех тысяч Греков Диомед выбрал одного меня. Мне пришлось идти с нпм не по жребию: по своей воле пошел я, не обращая внимания на опасности—ночь и врагов, и убил Фригийца Долона, вышедшаго на то же, на что и мы, но убил не прежде, как заставил разсказать обо всем, выведал, что замышляли против нас коварные Троянцы. Все узнал я, незачем было мне больше соглядатайничать, и уж мог бы я с обещанной славою воротиться назад.

Но, не довольствуясь этим, я проник в палатку Реза н в самом стане убил его вместе со спутниками: таким образом я, победитель, разделался с врагом, достнг своей цели и сел в колесницу Реза, как-бы празднуя веселый триумф. Вы-же отказываетесь дать мне доспехи того человека, коней которого Долон просил себе в награду за одну ночь: сам Аякс был милостивее ко мне! Говорить-ли мпе о том, как я убил своим мечем воинов Ликийца Сарпедопа?..Много крови пролил я, поЕОнчив с сыном Гиппаза, Кераном, с Аластором, Хроиием, Алкандрои, Галием, Ноемоном, Пританом; вместе е Хереидамантом убил я Тоона, Харопа и злосчастнаго Эннома. А сколько менее славных мужей пало от моей руки под стенами города? Есть у меня, граждане, и раны, раны, почетныя по самому месту! — Не слушайте вздора, вот взгляните», — Улпс распахнул рукою свою одежду — «па эту грудь, которая всегда трудилась для вашего блага!

Сын-же Теламона в течении стольких лет не пролил ни капли крови за своих друзей: на теле его нет ни одной раны. Но что пользы и в том, если Аякс

говорить, что он сражался, защищая флот Пелазгов от Троянцев и Юпитера? — Я согласен, он сражался,— хулить хорошее не в моей привычке—но пусть АЯЕСЪ ОДИНЪ не присвоивает того, что принадлежит всем, пусть он хоть сколько-нибудь отдаст справедливость и вашей доблести: от готовых сгореть вместЬ с защитником кораблей отразии Троянь внук Актора, надев для безопасности доспехи Ахилла. Аякс воображает тоже, будто он один осмелился сразиться с Гектором, забыв о царе Агамемноне, других вождях и мне,—по порядку Аякс был девятым, но судьба была благосклонна к нему: его предпочли остальным. Но чем, храбрец, кончилось ваше состязание? — Гектор не получил ни одной раны. О, я, несчастный! как больно становится мне, когда я принужден вспомнить тот день, в который лад Ахилл, надежда Ахеян! Однако ни сильное горе, ни страх не помешали мне поднять с земли тело героя и унести его.

На этих, на этих плечах, повторяю, вынеся тело Ахилла вместе съего доспехами,получить которые я теперь добиваюсь. Хватить у меня силы носить такую тяжесть, за то есть у меня и сердце, которое, без сомнения, будет признательно за оказанную вами честь. Конечно, лазурная мать Ахилла просила Вулкана за своего сына не для того, чтобы дар бога, высокохудожественное произведение, надел на себя грубый, ничего не чувствующий солдат! Ведь он не понмет, что на щите вычеканены изображения моря, земли и далекаго звезднаго неба, ИИлеяд п Гиад, не погружающейся в Океан Медведицы, разных городов и блестящаго мечами Ориона, а между тем просить себе доспехов Ахилла, украшений соторых не понимает. Что сказать мне на то, что Аякс обвиняет меня, будто я, уклоняясь от тяжелой военной сдтиисбн, слишком поздно принял участиевърешенном походе?—Аякс не понпмаеть, что он оскорбляет этим великодушнаго Ахилла.

Если Аякс обвиняет меня в притворстве, то мы притворялись оба съАхиллом, если

в медленности, то я был проворнее его: меня задерживала любящая жена, Ахилла — мплая мать; первое время я посвят ил им, все остальное—вам. Я не боюсь, если не сумею защитить себя от обвинения общага с таким великим мужем.... Однако Ахилл был проведен, благодаря хитрости Чудеса, а Улица не может обмануть Аякс. Не будем дивиться тому, что глупец Аякс меня ругает, а вас укор яетъв позорном поступке. Если мне было подло оклеветать Паламеда, то честно-ля для вас осудить его? Но сын Навплия не мог защищаться от обвинения в столь важном и явном преступлении, и вы не только слышали, в чем его обвиняли, но и виделп: перед мешком съзолотом исчезли все сомнения. Не вииоват яи в том, что сын Пеанта брошен народине Вулкана—Лемносе. Защищайте - же свои поступки, ведь вы согласились на это.

Яне стану отрицать того, что уговорил Филоктета отдохнуть от невзгод войны и далекого пути, напитаться покоем утешить его лютую боль. Филоктет послушался и остался жив, Этот мой совет был не только искренен, но и носителей, а для совета достаточно быть искренним. Так кав для разрушения Пергама предсказатели велят привести Филоктета, то не посылайте за ним меня: пусть уж лучше едет сын Теламона, пусть он своим красноречием тронет сердце мужа, который злится от боли и гнева, или пусть, канътеловек плутоватый, увезет его с помощью ЕаЕой-нпбудь хитрости. Прежде потечёт назад Симоис, прежде лишиться лесов своих Ида, прежде Ахаия станет обещать свою помощь Трое, чем принесет пользу Дапапцам тупоумный Аякс, Еогда мой ум не будет радеть о вашемъблаге.

Будь ты, упрямец ФплоЕтет, врагом мопм друзьям, царю и мпе, проклинай меня, собирай па мою голову тысячи бедствий, моли, чтобы представился тебе счастливый случай упиться в гневе моею кровью, чтобы я попался в твои рукп, как ты был в монх,—я всетаки приду к тебе и постараюсь при

везти тебя с собою и —• да поможет мне счастье — возьму твои стреды, как взял в ыден дарданскаго тироркцатедя, как узнад из ответов богов судьбу Трои, как йв вражьяго города похитил стоявшее в храме изображение фригииской Минервы. Зачем-же Аякс равняет себя со мною?—Ведь без этого по определению судьбы нельзя было взять Трои. Где был тогда храбрец Аякс, куда делась хвастливость этого великаго мужа?—Отчего ты сробел, а Улис не побоялся пройти чрез неприятельскую стражу, не побоялся ырака ночи и дерзнул не только пройти чрез мечи лютых Троянцсв и проникнуть в город, но и войти в врепость, похитить пзображевие богини из её храма п пронести его сквозь ряды врагов? Не сделай я этого, сын Теламона не носил-бы в левой руке своей щита из семи воловьих кож. В ту ночь я победил Трою, тогда я завоезад Пергам тем, что подготовил его взятие.

Полно перемигиваться п шептаться на мой счет с моим другом, сыном Тидея: и он разделял тогда славу со мною. Но ведь и ты не был одинок, когда бился за флот союзников: с тобою было целое войско, со мною — один Диомед. Но, если-б оп пе знал, что умный человек выше забияка и что заслуживает награды не одии неукротимый боец, то он сам стал бы просить себе доспехов Ахплла. Их сталъбн просить п другой, более скромный Аякс, отважный ЭвриПЕл, сын славиаго Андремона; не меньше ирав имеет на них Идоменеп и земляк его, Мерион; мог-бы просить их и младшип из братьов Атриидов, тае какъи спи герои, умеют биться НС хута меня, но они уступили, уважая мой ум. На войне тсбе слузаит службу храбрость, ум-же нуждается в моемъруководстве; ты дерешся, словно съумасшедший, я — забочусь о будущем.

Ты умеегаь сражаться, но время для сраженья пазначаемъ(оГ)5)мы с Атрпдом; ты приносишь пользу только своею храбростью, я—уыом. На сколько кормчий выше гребца, вождь — простаго вопна, па столько я выше тебяи По Иревраигения.

во мве есть ум, который важнее храбрости,—а в нем-то п вся сила. И вн, вожди, дайте доепехп в награду тому, кто бодрствовал за вас в, присуднв их мне за мои заслуги, достойно отличите тем того, кто столько лет заботп,лся п страдал за вас! Наши бедствия уже близятся к концу: я устранил препятствия, поставленные нам судьбою, и взял гордый Пергам, подготовив его падение. Теперь заклинаю вас общею для всех нас надеждою иа гибель твердынь Трои, заклинаю изображением богини, которое я недавно унес у врага, и тем, что, прн первой надобности, будет сделано разумно, заклинаю вас и тем, что до сих нор еще не совершено, но что следует сделать смело и скоро, — не забывайте меня, если думаете, что судьбою суждено сделать еще что-нибудь для гибели Трои! Если уж вы не отдадите досиехов мне, то посвятите их ей!» И Улисс указал на таинственное изображение Минервы. Тронуто было речью собрание вождей.

Ясно стадо, какую силу имеет красноречие: красноречивому человеку досталось оружие героя. И тот, кто один-на-один шел на Гектора, кому столько раз были ни иочем мечи, огонь и Юиитер,—тот не сладид с одним горем: горе иобедило непобедимаго человека. Схватпл Аякс свой меч иВОСЕЛИК нул: «по крайней мере, хоть этот меч нрпнадлежит мне! Иди и его отнимет у меня Улисс? Этим мечом мне нужно покончить с собою... Часто обагрялся он фрпгшсвою кровью, теперь обагрится кровью своего господина, чтобы никто не мог победить Аякса, кроме Аякса!> Так говорил он и изо всей силы воизид смертоносный меч в свою открытую, ни разу не раненую грудь. Не мог Аякс вытащить глубоко вонзившегося меча: его выперла сама кровь. Кровью зарделась земля, и на зеленом лугу появился красный цветок, такой-же, какой раньше вышел пз крови Эвалова сына.

Теже буквы видны на цветках пз кровп юноши и мужа, но на одном оне означают имя, па другом—жалобу.

Победителем отдел Улисс иа родину Гипеипилн и главного Таланта, остров, получивший печальную известность случившимся на нем в старые годы избиением мущин, отплыл для того, чтобы достать тиринфския стрелы. Когда Удис привез их Грекам вместе с хозяином, кончилась, наконец, многолетняя война: пала Троя вместе с Приамом; несчастная жена его, потеряв все, утратила даже образ человеческий и стала пугать своим пеобыкновенным лаем жителей чуждой ей земля. Илион пылал в том месте, где длинный, но узкий Геллеспонт становится еще уже. Пожар еще не погас. Жертвенник Юпитера впитал в себя остаток крови старого Приама; напрасно простирала к небу свои руки влекомая за волосы главная жрица Феба. Как завидную добычу, тащили победители-Греки дарданских женщин, обнимавших, пока мояино, статуи родных богов и остававшихся в пылавших храмах.

Астианакт был сброшен с тех башен, откуда нередко видел, как сражался за него и царство деда его отец, видел его по указанию матери. Уж задул попутный для Греков северный ветер, и от его дуиоииения зашумели паруса; корабельщики велят садиться на корабли. «Прости, Троя, мы уезжаемъ>, восклицают Троянки, целуя зем.ию, и иокидают объятый пламенем родной город. Последнею взошла на корабль несчастная Гекуба; средь могил детей нашли царицу, и Дулихиец силою оттащил ее в то время, как она обнимала и целовала урны с дорогим для нея; прахом. Но Гекуба успела захватить нах одного Гектара и, прижав егок своей груди, унесла с собою; на могиле-же сына, как скромную жертву, оставила она свои седые волосн да слезы... Напротив Фригии, где стояла Троя, лежала область Бистония.

Бил там пышный дворец Полиместора, па житье к.'которому тайком отправил тебя, Полидор, твой отец, не веселая подвергать сына невзгодам фригиииской воишы. Умно было-бы намерение Приама,

если-б вместе с Подидором он не отправил в своих огромных сокровпщ—преступной добычи п искушепия для алчнаго Полиместора. Когда счастье изменнло Фрпгийцам, преступный царь фракийсЕИй схватид ыеч, зарезал пм своего питомца и сбросил его бездыханное тело с утеса в омывавшее его море, как будто, унеся труп, оно могло скрыть ц преступдение. Выжидая, пока утихнет море и задует попутный ветер, сын Атрея пристал ЕЪ берегам Фракии. Здесь внезапно широко разверзлась земля, и из нея вышла тень Ахилла. Внд его был так-же грозен, как и при жизни, когда он в гневе безрассудно бросился на Агамемнона с мечом. «Вы уезжаете, Ахейцы, забыв обо мне», воскликнул он, «похоронив меня, вы перестали чтить мою доблесть?—Не делайте этого!

Чтобы почтить могилу Ахилла, принесите в жертву его тени Поликсену!» Так говорил Ахилл, и друзья его, исполняя волю суровой тети, отторгнули деву от груди матери, которая уже почти в ней одной находила себе отраду. Муаиественную более, чем может быть женщина, но несчастную Поликсену привели к гробнице, чтобы принести в жертву грозной тени. Когда деву поставили возле ужаснаго жертвенника, когда она поняла, что страшною жертвой будет она, когда увидела, что Неоптолем стоит с ножем в руке и пристально смотрит на нее, то вспомнила Поликсена свой сан и воскликнула: «проливай скорей благородную кровь, не медли! Вонзай мне нож или в горло, или в груды), и Поликсена разом обнажила и горло, и грудь. «Ясно, что Подпксене», продолжала она, «остается плп быть чьей-либо рабою, или быть принесенною вами в жертву какому-нибудь божеству. Одного желалабы я, чтобы моя мать не знала о моей смерти.

Мысль о матери уменьшает мою радость ири мысли о смерти, хотя Гекубе нужно трепетать не за мою смерть, но за свою жизнь! Одного прошу я от вас,—станьте поодаль п не прикасайтесь, если находите справедливой мою просьбу, к не

деве своими мужскими руками, чтобы свободною низойти мне к теням Стокса: кровь свободной женщины приятнее будет тому, кого вы хотите умилостивить моею смертью, ктоон ни был. И, если тронет кого-нибудь пз вас моя последняя просьба,—вас модит о том не пленница, но дочь царя Приама,—то отдайте матери мой труи без выкупа; пусть не золотом, но слезами получить она печальное право погребения: когда можно било, Гекуба добивалась его золотом!..» Так без слез говорила Поликсена, и плакала толпа, невольно.зарыдал и сам жрец, вонзая меч и разсекая ии обнаженную грудь дочери Приама, Подкосились у ней колени, и пала Полпксена на землю; безмятежно было выражение её лица до иоследней минуты. Даже и тут, падая, дева старалась прикрыть свои стыдливые части, охранить от позора свое целомудрие.

Троянки подняли Поликсену, стали пересчитывать, сколько жертв дала одна только семья Приама, и оплакивать его детей. О тебе скорбят оне, дева, и о тебе, что недавно была царицей цветущей области Азии, а теперь самая незавидная доля добычи. Не роди ты Гектора, не взял-бы тебя иобедитель Упс: Гектор с трудом нашел господина своей матери!,.. Обняла Гекуба бездыханное тело своей мужественной дочери и оросила его слезами, котор а я столько раз проливала она за родину, детей и мужа; хватило у царицы слез и для Поликсены. Слезами омыла Гекуба рану дочери, поцеловала ее и стала бичевать свою привыкшую и;ъ этому грудь. Потом царица обтерла запекшуюся кровь с трупа Поликсены и, терзая свою грудь, восклицала чрез силу: дочь моя, ты—иоследняя скорбь своей матери! Что еще остается перенести мне? ты убита, дочь моя; я вижу твои раны, мои страдания...

Видно для того, чтобы мне не потерять без убийства кого-либо из детей, убита и ты. А я думали, что TFJ, как женщина, останешься жива, но и женщину убил тебя ыеч. Тот-же Ахилл, гроза Трои, Убивший столько твоих братьев, осиротевший меня, убил и 8ПНН0Й

тебя. А когда Ахилл пал от стрелы Париса и Аполлона, я говорила: теперь, по крайней мере, он не страшен намъг Но Ахилл страшен мне и теперь, даже в могиле прах его не перестает гневаться на наш род, н мертвецом он дает чувствовать в себе врага. Я была многочадна для внука Эака; разрушен огромный Илион, печально кончилось народное бедствие, но всетаки ИИОНЧИЛОСЬ,—для меня одной стоить еще Пергам, для меня одной не кончились бедствия. Недавно я была могущественнейшей царицею, гордилась столькими детьми, зятьями и невестками, таким мужем, а теперь, отторгиув от могил моих детей, меня влекут в изгнание нищею, в дар Пенелопе. Она усадит меня за прялку и будет показывать Итакиянкам, говоря: "вот мать славнаго Гектора, вот супруга Приамаи» Теперь и ты, после всех утрат, ты, одна облегчавшая горе матери, принесена в умилостивительную жертву врагу,—в жертву ему родила я тебя.

Железная что-лия,что до сих пор еще жива? Чего жду я, для чего щажу свою дряхлую старость? Зачем Brj, жестокие богп, не пошлете смерти живучей старухе?—Или дла того, чтобы я видела новыя похороны? Кто мог-бы позавидовать Приаму носле гибели Пергама? Он счастлив, потому, что умер н не видел, как убили тебя, моя дочь: в одно время Приам умер и перестал быть царем. Думалось мне, что тебя, как царскую дочь, иочтят иышным ногребением, твое тело похоронят средь гробнпц твоих предков Но не то выпало на долю нашему роду: слезы матери да горсть земли на чужбипе будут тебе пбследнею почестью! Всего лишилась я, но есть еще, для кого стоит ПОЖРИТЬ хотя не много—ЭТО для Полндора, любимаго сына своей матери; один остался он теперь, прежде самый ыладший из моих сыновей, отданныии и ту землю на восаптапие исмарско.ииу царю.

Но чего ла;ду, не обмою водою страшной раны и вабрызганнаго кровью, пролитою в угоду жестокому человеку, лица Поликсены?-» Так говорила Гекуба и, терзая свои се"

дины, старушечьим шагом поплелась к берегу моря. «Троянвп, дайте мне урну», сказала несчастная, желая зачерпнуть светлой води, как увидала выброшенное на берег тедо Полидора; страшиыя раны нанес ему Фракиец своим мечем. Заголосили Троянки, Гекуба-же онемела от горя. Горе разом отняло у царицы даже голос п навернувшиеся было слезы. Недвижно стоит Гекуба, словно твердая скала, и то вперяет своп взоры в землю, то гневно поднпмает их к небу, то смотрит на лице лежащаго лред нею сына, то на его раиш, в особенности на его рапы: гневом вооружается и пыласт царица. Лишь только вспыхнула имь Гекуба, как решилась отомстить Полиместору и вся отдалась тому, чтобы придумать ему наказание, как будто она была еще царицей.

Как свпреиеет львица, нотеряв своего сосуна-детеныша, как преследует она своего невидамаго вра га, найдя его следы: так п Гекуба, в которой злоба смешалась с горем, забыла свою старость, но не отказалась от мести, пошла к низкому убийце Полиместору и стада просить свидания с ним, говоря что хочет показать царю остальныя скрытня ею сокровища, которыя он отдал-бы её сыну. Поверил Гекубе корыстолюбивый Одрнзец и пришел на тайное свидание. «Давай скорее, Гекуба, сокровища сыну», ласково молвпл тогда царпце Полвмеетор, «—все, что ты дала раньше и что дашь теперь, я передам ему, клянусь богами!» Гневно взглянула Гекуба на говорившего клятвопреступника, п лютая злоба закипела в её сердце.

И вот царица бросилась на схваченпаго толпой Троянок вероломнаго Полиместора, вцеппдась ему с глаза и вырвала их—гнев придал ей силы; потом Гекуба запустила обагренные кровью убииЗцы пальцы, но не в его глаза,—она стала царапать их впадины. Мстя за смерть своего царя, Фракийцы стали метать в Троянок сгорели и капни. С глухим ворчанием кинулась Гекуба на упавший камень н стала кусать его, потом раскрыла свой рот, но вместо того, чтобы сказать слово, начала лаять.

Есть одна местность, названная в память превращенья Гекубы. Долго помнила царица о прежних своих бедствиях и, надрывая сердце, стала выть с того времении по полям Эстонии. Судьба Гекубы тронула не только родных ей Троянцев, но и Пеласгов; тронула она всех богов, так что даже супруга и сестра Юпитера согдасилась-бы, что Гекуба не заслужила подобной участи. Авот Авроре некогда скорбеть о печальной участи Трои я Гекубе,хотя богиня была наетороне Траянцеви. более близкое, семейное горе о смерти Мемнона терзает её сердце. Увидала румяная мать, какъпалъея сын на нолях фригийских от копья ' ' ялда, увидела, и побледнел розовый утром цвет неба, и заволокли его тучи...

Не могла мать глядеть, как клали на костер тело её сына: распустила она волосы и, в еем была, пошла к могучему Юпитеру и, не стыдясь припасть ЕЪ его коленам,со слезамп говорила: «яннл:е всех богов, ашвущих на златоцветном небе, такъкак жои храмы встречаиотся на земле всего реже, но я всетаки богиня и пришла не за тем, чтобы просить утебяхра мов с пылаюш;пмп жертвенниками иди нразднеетв в честь мою. Но, если ты посмотришь, как много услуг Оказываю тебе я, женш;инз, прогоняя мрак с наступлением дня, то пожалуй согласится, что я стою награды. Но не о том забочусь я, не в том настроепиа осиротелая Аврора, чтобы просить себе заслуженной награды: за моего сына, Мемнона, пришла я просить тебя,—напрасно бнлся герой за своего дядю, в цветущих годах пад он — такова воля вас богов—от мощной руки Ахилла.

Почтп-же его чем-нпбудь, ииолю тебя, великий властитель падъбогами, утешь мдть въего смерти, утишп её страдания!» Юпитер в звак согласия Кивнул головою. Когда обрушился от сильнаго пламени высокий Еоетер Мемнона, клубы чернаго дыма застлали дневной свет, как застилает его поднимаюш,ийся пз!» реки туман, не давая проникнуть сквозь себя лучам солиица. Вверх по

летела черная чела, собралась в кучу, сгустилась в одно тело и приняла определенный вид; цвет-же ии душу получила от огня. Легка была зола, легкость заменяла ей крылья. Сперва опа была только похожа на птицу, потом замахала крыльями, как настоящая птица. Вместе с нею взлетело я множество её сестер, происшедших таким же образом. Три раза облетели птицы костер, три раза вскрикнули вместе; в четвертый раз полетела их стая и разбилась на-двое. Будто два храбрых народа стали тут драться птицы друг с другом, яростно битьеч клювом и кривыми когтями, до усталости хлестать друг друга в грудь крыльями и, словно жертва за умершаг ', яали на ) одпой ига прах, помня, что получали жизнь от героя. Мемнонидами названы внезапно появившиеся итпцн, в честь того, от кого опе произошли, и кадай год снова затевают птицы драку, чтобы умереть па отцовском гробе.

Итак, когда другие жалела превращенную в собаку дочь Диманта, сердце Авроры терзало свое горе. И теперь еще плачет она по сыне и в виде росы рассевает по всей земле свои слезы. Но судьбою не суждено было погибнуть Трое вместе со взятием города: сын Кишерии вннес па своих плечах его богов вместе с другою дорогою ношею — отцем; только эти драгоценности да сына своего, Асвания, взял благочестивый Эней из огромных сокровищ Трои. В Антандре изгнанник сед на корабль и поплыл по морю, мививав преступную Фракию, обагренную кровью Полтора. При попутном ветре и хорошей погоде Энеп пристал со спутниками к стодпце посвященного Аполлону Делоса. Там царствие.и Опий, который бил по обычаю плавным жрецом Феба. Оп ввел Энея в храм и свой дворец, показать ему город, аназиенитып священный источник и те два дерева, за которым некогда держалась Латона во время родов.

Воскурпв опзииам и задев его впном, прпшельцн по обычаю принесли в жертву богам внутренпостп

убитых быков, потом вошли во дворец Лнияи, возлегши на высоком ложе, вкусила хлеба п запили его чистым вином. «Почтенный жрец Феба», сказал тогда царю благочестивый Анхпз, «если не ошибаюсь, то, когда я впервые посетял этот город, у тебя было, на сколько мне помнится, сын и четыре дочери?» Покачал Аний своею обвязанною белоснежною повязкой головою и печально отвечал Анхизу: «нет, ты не ошибся, славный ыуж, — патернх детей впдал ты у меня, теперь-же — так превратна жизнь человеческая—я почти осиротелт,—что за радость мне, если сына моего здесь нет: вместо родины он живетъицарс твуетъна оетрове Андросе, дав ему свое имя. Андросу делосский богъдалъдар ъ прорацания, дочерям-яге моим дал другой роковой для нпх п дивный дар Лнбер: от их прикосновения все преврап];алось в хлеб, виао и масло: для меня это было очень выгодно.

Когда проведал об этом бич Трон, Атрид,—знай-же, что и мы хоть отчасти спознались с постигшим вас бедствием—то вооруженною силой исторгь моих дочерен из объятий отца и велел им кормить аргосское войско с помоп];ью небеснаго дара. Куда ни попало разбежались мои дочери: две в Эвбею, две—в братнпн Андрос. Воины Агамемнона явились туда з стали грозить сыну войною, если он пе вьгдаст беглапок. Страх осилил вь Андросе родственныя чувства, н он выдал сестер головою. Не осуждай трусость брата: с Андросом но было ни Инея, который-бы заш,птал его, нп Гектара, благодаря которому вы выдерживали десятилетнюю войну. Уике нленнпц хохеди заковать, как оне подняли г.ъ небу свои еш,е свободны» руки и воскликнули: «помоги нам, отец Вакх!» Помог в я новник дара моим дочерям, помог, если можно назвать помои,ью то, что он чудесным образом отнял у иих их дар.

Как изменились мои дочери, я не мог узнать, но могу сказать н теперь, но чем кончилось мое горе, знаю: н

рьями оделись ыои дочери и стали бЬлоснежными голубками птицами твоей супруги!» Бъподобных рассказах коротали гости время за пи' ром, потом вышли из-за стола и легли спать. По утру они встали и пошли вопрошать оракул Феба. Вог повелел Энею плыть на его старую родину, к берегам отчизны. Царь Аний вышел проводить уезжавших гостей и одарил их. Анхазу Аний дал скипетр, внуку его — хламиду и колчан Энею—чашу. Ее некогда ирис.чал Анию нз Копии его зиапомый, Эсминец Терс. Прислал чашу Терс, а дедал ее Гилеец Алкон. Много событий вычекааил оп на чаше: изображен был там город; семь ворот видно было в, нем, и по этим воротам можно было догадаться, что это был за город, и не зная его имени. Перед городом видны похоронные шествия, пылающие костры, вокруг которых убиваются женщины с распущенными волосами и открытою грудью.

Видны и нимфы, оплакиваиощия свои УЗСОХШИв: источники, видны голые, стоящие без листьев деревья,, козы, гложущие лишенные растительности горяиия скалы. Ав середине Фив художник поместил дочерей Ориона. Одна из них мужественно убивает себя, вонзив меч в открытое горло, другая тоже терпеливо выносит предсмертные MJKH. За ( С 9 5 ) свой народ умерли дочери Ориона, и пышными похоронами почтили их Фиванцы и погребли в лучшей ча~ сти города. Чтобы ue угас род OpioFia, из пепла его дочерей вышли тогда двое юношей, которых смертные назвали Коронами; они докончили похоронные обряды над ирахом их матерей. Как пиз древней чаши был украшен рисункамп, резаннммп на блестящей меди, такь края её — в ы пуклыми золочеными листьями аканта.

Троянцы дали Анию дары не дешевле тех, которые дал он им: как жрецу, онн Поднесли ему кадильницу и жертвенную чашу, как царю — усыпанный блестящими драгоценными камнями золотой царсаий вЬнец.

Отсюда Троянцы отправились в Крпт, помня, что Тевкры происходят от Тевкра, но им не хотелось оставаться долго на родине Юаптера: покинули они стоградный остров и поплыли к берегам Авзонии. Но поднялась буря и раскидала корабли героев. Троянцев прибило к обманчивым гаваням Строфадов, где нх испугала птица Аэлла. У-же Троянцы миновали острова — Дулихию, Итаку, Саыос и Нерит, родину п царство хитраго Удиса, впделн прославленную спором богов Амбракию вместе с нревращенным в скалу судьею, теперь знаменитую храмом актейскаго Аполлона, вадели и До дону с её звучащим дубом, я Хаонский залив, где сыновья царя Молоссов спаслись от неудавшагося пожара, внезапно превратившись в птиц. Потом Троянцы поплыли к находившимся невдалеке островаи Феаков, покрытых плодоносными фруктовыми садами, отсюда — в Эпир, в город Бутрот, Трое подобный, где правил фригииский прорицатель.

Узиав будущее—им предсказал его по вдохновению свыше сын Приама, Гелен, — Троянцы направились потом в Сиканию. Три её мыса вдаются в море: один изъних ( Т 2 5 ), ИИахин обращен к дождеиосному Австру, другой, Лмибей — к нежному Зефиру, третии, Педор — гиядит на неиогружающнхся в море Медведиц п обращен к Борею. Вдоль этого мыса поплыли Троянцы II, усердно работая веслами, пристали в сумерках со своим флотом, при ионном ветре, к песчаному берегу Заиклеп. Справа грозила ям Скилла, слева-—неугомонная Харибда; одна всасывала корабли и извергала их обломки, другая — была женщина, страшное чрево которой окружали злия собаки. Если верить поэтам, Скилла была некогда девушкой, и много женихов домогались её руки. Но Скилла отказывала им п ходила ЕЪ морским ним<}кям, которые ее очень любила, ходила рассказывать, как она дурачила влюбленных юношей.

«К т-бе, девугака, сватаются не суровые женпхи, оигого-то ты и можешь безнака

занно смеяться над ними, что ты и делаешь. А вот мне, дочери Нерея и лазоревой Дориды, защищаемой к тому же толпою сестер, удалось лишь в море спастись от ухаживаний Киклопа.'» И рыдания заглушили голос Галатеа. Утерла Скилда мраморной ручкой слези богини и, утешая ее, сказала: «разскажи-яие, милая, отчего ты грустишь,—я никому не разболтаю обт. этомъи»—«У Фавна и нимфы Симетиды-, отвечала Нереида дочери Кратеида, «был сыи Акид (750> Хоть и большой утехой быд он для отца с матерью, а для меня еще большей: одну меня любил он. Чуть заметный пушок оттенял нея{ныя щечки шестнадцатилетнего красавца. Я ухаживала за Айкидо, азамноюбез конца....Киклои! Если-б ты спросила, что во мне было снльяее, ненависть ли к нему, или любовь к Акаду, я сказала бы, что то п другое было одинаково.

О, как могуча ты, благодатная любовь!—Даже дикарь, пугало для самих обитателей леса, тот, на кого не смотрел безнаказанно ни один чужеземец, кто презирает могучих богов олимпийских, п тот спознался с любовью, без ума влюбился в меня, позабыл свои стада и пещеры. Уж ты, Полифем, начинаешь заниматься собою, хочешь понравиться: граблями чешешь свои взъерошенные волосы, сером подрезаешь всклокоченную бороду, смотрится в воду, стараясь смягчить выражеиие своего безобразнаго лица. Оставил Полифем страсть свою к убийствам, дикость и алчную кровожадность: безопасно приставали к его острову Е уходили от него корабли. В это-то время пришел к страшилищу-Полифему Телем, сын Эврима, верный птицегадатель: к сицпдийсииой Эти его занесла буря.

«Улис лпшит тебя н единственнаго глаза, находящагося посреди дба», сказал Киклопу Телем.—«Врешь ты, глупый прорицатель», со смехом отвечал ему Полифем, «его уж похитила ф | / гая!" Так напрасно пренебрег Епкдои справедливым предеказсянием. То тяжело ступал он огромными шагами по берегу, то, утомившись, снова возвращался в свою прохладную пещеру

Далеко выдавалась в море коса с высокой остроконечной вершиной; с двух сторон омывала ее воды океана. Туда взобрался свирепый Киклоп и уселся на видном месте; без пастуха его овцы разбрелись в разные стороны. Положив Е ногам сосну, — она заменяла ему налку, а годилась на мачты,—Полифеы взял сложенную пз сотни пластинок дудку, и её резкни свнстом огласились все горы и воды. Укрывшись в пещере, я сидела коленях милого Акида. Издалека долетали до меня ввуки той песни, и я запомнила её слова: «Галатея, ты белее дветка белоснежной крушины, цветнстее луга, стройнее высокой ольхи, чище стекла, резвее молодаго козленка, легче раковвн, носнмых волнами неугомоннаго моря, ты ириятнее зпиняго солнца и летней тени.

Ты красивее и величавее высокого платана, светлее льдинки, слаще спелого винограда, белее лебединых перьев и творога и, если-б не бегала от меня, то была бы красивеи только-что нолитаго сада. Но ты же, Галатея, яростнее неукротимых быков, тверже векового дуба, лукавее морской волны, гибче ивовой ветви и белой виноградной лозы, неподвнжнее этих скал, неукротимей потока, горделивей красавца-павлина. Ты жиучие пдаменя, колючее терновника, лютее медведицы на сносе, глуше волн моря, злее вмеи, на которую настуият ногою; на бегуже ты — чего я в особенностн хотел бы лишить тебя, если-б мог, — мчится быстрее не только преследуемаго по-пятам псами оленя, но далие нежааго дыхапия ветра. Но, если-б ты узнала меня поближе, то пожалела бы, что убегала от меня, сама осудила бы свою нерешительность п привязалась бы ко мне.

Есть уменявъгора х пещера с нависшпм сводом из првроднаго камня: летом там пе чувствптелен жар полуденнаго солнца, зимою—холод. Есть у меня отягченные плодами деревья, есть длинные лозы с гроздьями золотистого и пурпурного винограда; я попотчую тебя тем и другим. Ты сама наберешь себе вкусной, -иаяицеися под деревья

МП, лесной зеигдянпки, осенью—ягод дерна, сдив, не только налитых темнаго цвета соком, но и из лучших сортов, словно сейчас сделанных из воску. Если ты станешь моею женою, то не будешь иметь недостатка ни в каштанах, нп в плодах шелковицы: всякое дерево будет в твоем распоряженип. Все это стадо мое; но еще много их бродит в долинах, много укрылась под тенью леса, много стоит в стойлах, в пещере. Еслн-б тн когда-нибудь спросила, сколько у меня овец, я не мог бы ответпть тебе—только бедный считает свои скот! Но, если ты не веришь моим похвалам, то посмотри сама, как овцы еле-еле таскают свое полное вымя. В теиглЕгх овчарнях есть у меня и нринлодъягнята, в особых загонах и молодые козлята. Белоснежного молока у меня вдоволь; половину его я выпиваю, половина идет на сыр.

Но не одне эти простыя забавы, не одни обыкновенные подарки—лани, зайцы, козы и маленькое, снятое с высокаго дерева, голубиное гнездо ждут тебя: чтобы было чем позабавиться тебе, я достал на вершине горы нару косматых медвежат, так иохожих друг на друга, что трудно отличить их; доставаа их, я сказал: «уголсу я своей женке этим подарком!» Высунь, Галатея,из лазурного моря свою хорошенькую головку, приди ко кне, не побрезгай моими дарами. Я хорошо знаю, каков я,—недавно видел я отражение своего лица в светлой воде, н мне понравилась моя наружность. Взгляни, как я велпк,—сам живущий на небе Юпитер не громаднее меня. Бы привыкли болтать, что тах царствует какой-то Юпитер, что густые волосы украшают его строгое лице н, словно роща, нпспадают на п:ечи.

Так не считай же меня гадкнм, если мое тело обросло креикпмч, как щетина густыми волосами: некраспво дерево без листьев, некрасив конь, если рыжая грпва не свешпвается с его шеи; перья — украшение для птицы, шерсть—для овец,мущиине же идет борода да густые жесткие волосы. Умение один глаз, посредине лба,

НО он огромен, КАЕЪ щит. Чтоа;ъ? РазвЬ не все видит с неба огромное солнце, а у пего один только глаз. Не забудь еще, что вашим морем править мой отець,—ОЕЪ пришелся бы тебе тестем, только сжалься надо мною, услышь горячия мольбы. Одной тебе покоряюсь я: я презираю всех богов, ирезнраю ИОиштера с его быстролетного молшен, по боюсь тебя, Нереида: гнеиз твой для меня страшнее молниии, Терпеливее снес бы я, еслиб ты отвергла моп просьбы и не отдавалась ни одному мужчине; но зачем ты презираешь Киклопа, а любпипь Акпда, предпочитаешь его любовь моей любвп? Быть молсет, он по своему и краснв, быть может, он нравится тебе, Галатея,—чего я не желал бы,—но попадется же он мне в рукп, узнает, что моя сила так - же велика, какъи тело!...Из живаго вытяну я жилы, на мелкие куски изорву его тело и разбросаю но нолям, брошу и тебе в воду,—пусть соединяется он с тобой!

Я весь горю, ГЕЕВ тем сильнее пылает во мпе, что я оскорбляй. Мне кажется, будто грудь мою давит Этна со всеми её подземными силами, и тебе это не почеы, Галатея!» Но напрасно жаловался РшЕДОи. Но вот онъвскочил, словно разъяренный бык, лишившийся своей коровы, н пошел бродить по лесам и одному ему известным горам. Вдруг чудовище увидало меня с Акидом; мы забыли о нем ц не подозревали грозившей нам опасности. «А, попались, вскричал Полпфем, «это любовное свидание будет, по моей милости, иоследнпм для вас!» Киклоп кричат так сильно, как может кричать только разгневанный человек; от его крона содрогнулась Этна. Я в испуге успела пырнуть в море, сын же Симетиды бросается бежать. <(Спасп меня, Галатея, спасите меая, отец и мать, примите иогибающаго в ваше царство!» восклпцал несчастный. Полпфем иогиалсл за Акидом, оторвал от горы скалу и бросил ею в юношу.

Хоть только крайняя оконечность скалы попала в него, полиш весь был покрыт ии ею. Что же касается нас, то мы сделали все, что ПОЗВОЛИЛи

нам роЕ, — сделалн Акнда тем, чем были его предки. Струйка алой крови потекла из-под скалы; через несколько. времени алый цвет стал исчезать, и вода приняла сперва цвет реки, мутной от дождя, потом сделалась прозрачною. Наконец скала треснула, из полой щели показался четкий, стройный камипи, и с шумом хлынула вода. Бдруг—о диво!—из нея вынырнул до пояса превращенный юноша с увенчанной тростниковнм венком годовою. То был Акид. Оя стал только больше прежнего, и все лице его приняло голубоватый цвет. Так превращен был Акид в реку, и она сохраняет свое имя и доныне>. Смолила Галатея. Разошлись Нереиды и стали купаться в тихих водах моря, Скиллаже осталась на месте: боялась она купаться в море. Стола обнаженная Скилла бродить по вбирающему влагу иеску; утомившись, она отыскала уединенную бухту н стала купаться.

Но вот, рассекая волны моря, плывет к Скилле новый бог глубокого морЯгГлавк, незадолго перед тем превратившийся в него в эвбейском Лнтедоне. Как увидел Главк Скиллу, так и замер на месте, пылая к ней страстью. Стал он кликать беглянку, думая остановить ее, но Скилла помчалась и, окрыленная страхом, взбежала на вершину прибрежной скалы. Перед заливом был огромный утес; его острая, безлесная вершина отлого спускалась к морю. Тут Скилла остановилась. С безопасного места стала она с изумлением смотреть на Главка, не зная, чудовище ли это, или бог. Дивилась дева его цвету, густым волосам, ниспадавшим на плечи и спину, дивилась и тому, что тело Главка, начиная с живота, переходило в кривой рыбий хвост. Догадался Главк, в чем дело. Оперся он на ближайшую скалу Е стал говорить Скилле: «не чудовище я, дева, не дикий зверь, а бог моря.

Власть моя над его водами не меньше власти Протея, Тритона пли Атаманова сына, Палемона. Прежде я был смертным, но всегда любил глубокое море. Превращеии»,

Уже тогда находил я в нем развлечение: то закидывать рыболовные сети, то удвл рыбу, сидя на свале. У берега моря был один зеленеющий луг; часть ег затоплялась водою, другая поросла высокою травою. Ту траву не щипали ни рогатые коровы, ни смирные овцы, никосматня козы. Пчелы не сбирали с тех цветов меду, из ннх не вилл венков в праздничные дни, ту траву никогда не косили косцы,— я первый уселся на ней, собираясь сушить мокрыя сетя. Чтобы посмотреть, что за легковерная рыба попалась мне на кривой крючок и в сети, я стал вытаскивать свою добычу и класть ее рядком. Но тут случилось что-то невероятное — мне нет расчету лгать тебе; лишь только моя рнба успела коснуться травы, она стада шевелиться, ворочаться с боку на бок и двигаться по земле, словно по морю. В то время, как я медлил и вместе с тем дивился, весь мой удав прыгнул с берега в родную стихию, убежал от недогадливого рыбака.

Остолбенел я, долго раздумывал, что бы это значило, и терялся в догадках, сделал а это какой-нибудь бог, или та трава имела особенное свойство. <Даи-ко попробую, что за сила в[этой траве», сказал я, сорвал пучек её и сгал жевать зубами. Только что успел проглотить неведомую траву, как почувствовал, что в моей груди вдруг затрепетало сердце, н явилось страстное влечение к чуждой для меня стихии. Не мог я дольше бороться со страстью. «Прости земля, я никогда не возвращусь на тебя», воскликнул яи бросился в море. Благосклонно приняли меня в свои товарищи его боги и стали просить Океана и Тефию почтить менябезсмертием. Очистили меня боги, девять раз прочли очистительные заклинания и велели мпе подставить голову под струи воды пз ста рек. И тотчас отовсюду потекли реки, и целое море воды вылилось на мою голову.

Только до спх пор могу я рассказать тебе, что было со мною, только до сих пор помню я: после этого я лишился сознания. Когда же пришел в себя, то увидел,